Cliodynamics
Клиодинамика





Locations of visitors to this page

web stats

Скачать статьи

Форум


Причины Революции

Навигация
Главная
Клиодинамика
Статьи
Методология и методы
Конференции
СМИ о клиодинамике
Библиотека
- - - - - - - - - - - - - - -
Причины Русской Революции
База данных
- - - - - - - - - - - - - - -
Ссылки
Помощь
Пользователи
ЖЖ-Клиодинамика
- - - - - - - - - - - - - - -
English
Spanish
Arabic
RSS
Файлы
Форум

 
Главная arrow Причины Русской Революции arrow МИРОНОВ Б. Н. Наблюдался ли в позднеимперской России мальтузианский кризис
МИРОНОВ Б. Н. Наблюдался ли в позднеимперской России мальтузианский кризис Версия в формате PDF 
Написал Administrator   
29.09.2008

ОТВЕТ МИРОНОВА НЕФЁДОВУ

 

http://cliodynamics.ru/index.php?option=com_frontpage&Itemid=1

  ОТВЕТ НЕФЁДОВА МИРОНОВУ

Наблюдался ли в позднеимперской России мальтузианский кризис: доходы и повинности российского крестьянства в 1801 – 1914 гг.


Б.Н. Миронов


В отечественной историографии более ста лет живет тезис о систематическом понижении уровня жизни крестьян как до, так и после отмены крепостного права 1861 г. вследствие роста малоземелья и недостаточной доходности крестьянского хозяйства. В сущности, это парафраза мальтузианской концепции, объясняющей снижение уровня жизни чрезмерно быстрым ростом населения, опережающим увеличение средств существования. На рубеже XIX – XX вв. мальтузианский тезис получил поддержку большинства авторитетных исследователей того времени – И. И. Игнатович (Игнатович 1925: 129–130, 1860), А. А. Кауфмана (Кауфман 1908: 69–80), П. И. Лященко (Лященко 1908: 416), Н. М. Покровского (Покровский 1907), Н. Н. Рожкова (Рожков 1902: 68–75), А. Финн-Енотаевского (Финн-Енотаевский 1911: 470– 472, 518–522) и других (Розенберг 1904: 7–41), включая, конечно, В. И. Ленина (Ленин 1958), и стал постулатом в научной литературе и публицистике начала ХХ в., что отразила энциклопедия Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона (Брокгауз и Ефрон 1895: Т. 32. С. 723-724).


Советская историография приняла парадигму пауперизации и системного кризиса империи с готовностью и обобщила до закономерности исторического развития о непрерывном обострении нужды и бедствий не только крестьян, но и рабочих в антагонистических общественно-экономических формациях. Она соответствовала марксистскому взгляду на социально-экономическую историю и хорошо укладывалось в марксистскую схему смены феодальной формации на капиталистическую, а капиталистической – на коммунистическую и потому вошла в обобщающие работы (Новосельский, Устюгов 1955: 198; Кафенгауз 1954: 63, 184–185; Баранович и др. 1957а: 79; Баранович и др.1957б: 7 –75; История СССР 1967-1968: Т. 3. С. 24 – 220, 629 – 630; Т. 4. С. 238 – 244; Т. 5: 296, 303; Т. 6. С. 22-23; Копанев 1994: 166–167, 213, 234) и учебники по общей истории (Покровский 1934: 93; Нечкина 1955: 2–21, 24–26, 492–498, 639-646,754–758; Черепнин 1956: 422–425, 505–513, 612–618; Янин 1978: 3-14, 25–31, 78–84; Окладников 1982: 117, 258–259, 278–279, 282; Окладников 1983: 107, 118, 197, 243, 267; Удальцова 1986а: 442; Удальцова 1986б.: 329 – 337, 344) и экономической истории СССР (Лященко 1952: 505–506; Рожкова 1959: 60–61; Хромов 1967: 103–111, 350–351). Например, в обобщающем труде по истории сибирского крестьянства утверждалось, что тенденция ухудшения его материального положения не изменялась 300 лет, от начала ХVII в. до начала ХХ в. «Растущее в течение ХVII в. бремя повинностей, усиление зависимости крестьян от государства-феодала, несомненно, тормозили процесс сельскохозяйственного освоения края русскими переселенцами. <…> В ХVIII – первой половине ХIХ в. чрезмерный объем платежей и сохранившиеся формы натуральных повинностей разоряли часть крестьянства, держали многих земледельцев на грани нищеты» (Окладников 1982: 117, 259, 278 – 279, 282). «В конце ХIХ – начале ХХ в. в сибирской деревне усугубляется процесс разложения крестьянства, с одной стороны, и сельскую буржуазию – с другой. Происходит дальнейшее обнищание бедняцких и середняцких хозяйств, расширение хозяйств кулаков за счет эксплуатации беднейших крестьян. <…> В годы первой мировой войны ухудшилось положение трудящихся масс деревни» (Окладников 1983: 197, 267).
В серии из одиннадцати документальных сборников «Крестьянское движение в России в ХIХ – начале ХХ века», подготовленной Институтом истории АН СССР и Главным архивным управлением в 1960 – 1970-е гг., в предисловии почти к каждому тому неизменно указывалось об обнищании и разорении деревни как важнейшей причине, с одной стороны, крестьянского движения, с другой – социально-политического кризиса, или революционной ситуации, в стране (Валк 1961: 6–7, 12–13; Окунь 1962: 8–13; Шапкарин 195: 6–23; Зайончковский 1968: 9–10, 17–18, 20, 37–39; Анфимов 1998: 9). Практически во всех работах, включая серьезные монографии по аграрной истории ХVII – начала ХХ в., парадигма пауперизации обрастала все новыми аргументами. И. И. Игнатович, писавшая о тяжелом положение дореформенного крестьянства еще в начале ХХ в., продолжила свои исследования в этом же ключе и в советское время. По ее мнению, уже в первой четверти ХIХ в. «крестьянская масса под влиянием усиливающейся эксплуатации иногда медленнее, иногда быстрее шла по пути разорения и обнищания. <…> Крестьянские прошения – крик разоряющегося крестьянства о жестокой эксплуатации» (Игнатович 1963: 40-41; Игнатович 1925).


Н. М. Дружинин в двухтомном труде доказывал, что до реформы П.Д. Киселева положение государственных крестьянах было тяжелым: «Обеднение крестьян доходило иногда до грани подлинной нищеты». И приводил в качестве главного аргумента сведения о недоимках (Дружинин 1946: 89–102, 196–206). Но после реформы, по его мнению, оно стало еще хуже, и он доказывал это новым ростом недоимок (Дружинин 1958: 147 – 149, 173 – 174, 289 – 290, 452 – 455, 571 – 577). После отмены крепостного права положение всех категорий крестьян также ухудшалось (Дружинин 1978: 124–133, 248–265) в результате чего «подавляющая масса крестьянства оказалась в самом тяжелом положении» (Дружинин 1978: 270). О том же писали П. А. Зайончковский (Зайончковский 1958: С. 137–139, 305–307, 425; Зайончковский 1968: 232–259, 299) и Н. А. Егиазарова (Егиазарова 1959: 121-134).


Большой вклад в утверждение тезиса об абсолютном и относительном обнищании крестьянства внесли работы И. Д. Ковальченко и Л. В. Милова. По их мнению, жизненный уровень помещичьих крестьян во второй половине ХVIII – первой половине ХIХ в. понижался вследствие роста повинностей и снижения уровня земледельческого производства, и эта тенденция, по их мнению, продолжалась в пореформенное время (Милов 1965: 308; Ковальченко, Милов 1966: 55-80; Ковальченко 1967: 288-296; Милов 1998: 213, 416–417, 572).
В 1991 – 2007 гг. Л. В. Милов продолжал разрабатывать эту тему в ключе географического детерминизма: мачеха-природа, считает он, – главная виновница вечной бедности крестьянства. «Все сводится к тому, что объем совокупного прибавочного продукта общества в Восточной Европе был всегда значительно меньше, а условия для его создания значительно хуже, чем в Западной Европе. <…> Россия была на протяжении многих веков обществом с минимальным объемом совокупного прибавочного продукта. Низкий уровень агрикультуры, низкая и очень низкая урожайность, весьма упрощенный уклад жизни крестьянства, вечно борющегося за выживание. <…> Находясь в жестком цейтноте (из-за краткости времени, отведенного природой на сельскохозяйственные работы. – Б. М.), пользуясь довольно примитивными орудиями, крестьянин мог лишь с минимальной интенсивностью обработать свою пашню, и его жизнь чаще всего напрямую зависела только от плодородия почвы и капризов погоды» (Милов 1998: 416-417).

 

На материалах Нечерноземного центра В. А. Федоров демонстрировал усиление в дореформенное время эксплуатации помещичьего крестьянства (Федоров 1974: 225-249; Федоров 1980: 36-37), а В. И. Неупокоев – параллельное нарастание помещичьей и государственной эксплуатации с начала ХVIII в., когда введено было подушное обложение, до 1861 г. (Неупокоев 1987: 259-262). Внимание Б. Г. Литвака привлек Черноземный центр. Он пришел к заключению, что степень эксплуатации оброчных и барщинных крестьян в конце ХVIII – первой половине ХIХ в. увеличилась (правда, оброки выросли в меньшей степени, чем полагал И. Д. Ковальченко), но не согласился с выводом о вымирании помещичьих крестьян и не поддержал тезис о массовом обезземеливании и поляризации крестьянства (Литвак 1961: 115; Литвак 1971: 126-127, 146-151). Относительно уровня жизни в пореформенное время он присоединился к большинству: «Общий объем повинностей в пользу помещиков сократился. Однако это не привело к росту накоплений в крестьянском хозяйстве, так как увеличились государственные и появились новые, земские повинности. Кроме того, сокращение размеров повинностей не могло компенсировать острую необходимость расходов на аренду или покупку земли. <…> Переход на выкуп форсировал обнищание крестьянства» (Литвак 1972: 411-412; Литвак 1991: 152-188).
С. М. Дубровский и П. Н. Першин доказывали, что после отмены крепостного права разоренное реформами и непосильными налогами крестьянство голодало и вымирало (Першин 1966: 44-62; Дубровский 1975: 324–332, 381–382). А. М. Анфимов в своих многочисленных работах убеждал читателей, что грабительская для крестьян отмена крепостного права и непосильность налоговых тягот привели к обнищанию крестьянства в пореформенное время и что Столыпинская реформа не изменила тенденцию (Анфимов 1962: 275; Анфимов 1980: 230-232; Анфимов 1984: 223-227; Анфимов 2002: 265). Идея голодного экспорта с цитированием министра финансов в 1887 – 1892 гг. И. А. Вышнеградского: «Сами недоедим, а вывезем» – прочно вошла в историографию (История СССР 1967-1968: т.3:298; Китанина 1978: 42-43).
Мы назвали только наиболее заметные книги, оценивающие ситуацию во всероссийском масштабе, но были десятки работ о положении трудящихся на региональном уровне и сотни исследований о классовой борьбе, в которых тезис о пауперизации крестьян и рабочих в той или иной степени затрагивался. Требуется специальное историографическое исследование, чтобы их рассмотреть; частично эта работа сделана (Нечкина 1963: 330–342; Нечкина 1966: 315–320, 322, 324–325, 33333, 385–391; Нечкина 1985: 193–196, 201–204, 247–256; Нарочницкий 1978: 36–37, 44–56, 63–66; Хромов 1982: 362–365, 380–389, 397–398, 413–415; Горская 2006; Литвак 1960: 99–120; Литвак 1962: 116–122; Зайончковский: 85–104; Тарновский 31–62; Тарновский: 92–210; Рубинштейн 1957: 6–10; Дубровский 1963: 489–502; Ковальченко 1967: 4–17; Федоров 1974: 4–13; Неупокоев 1987: 3-20).
В постсоветское время тема положения крестьян и рабочих вышла из моды, лишь изредка появляются работы, в которых затрагивается эта проблема, но их авторы в основном придерживаются традиционной парадигмы. Например, С. Г. Кащенко на основании сплошной обработки уставных грамот и выкупных актов в трех северо-западных губерниях пришел к выводу, что величина платежей, приходившихся на десятину удобной земли, возросла на 16 %, дореформенная надельная система была деформирована и урезана. «Новые условия, в целом тяжело сказавшиеся на крестьянстве региона, вели к разорению слабых земледельческих хозяйств и еще большему усилению в пореформенный период зажиточной промысловой верхушки. <…> Уже в 1870-е гг. ХIХ в. обнаружилось массовое обнищание крестьян, причем северо-западные губернии по сравнению с другими губерниями Европейской России оказались наименее благополучными, отличаясь бедностью и недоимочностью. <…> Не изменилась ситуация к лучшему и в 90-е годы» (Кащенко 1995: 176, 177, 179, 180).
С. А. Нефедов дает интерпретацию основных событий социально-экономической истории России с точки зрения положений демографически-структурной теории Дж. Голдстоуна. Автор находит убедительными выводы о понижении благосостояния населения России в течение всего периода империи, возможно, потому, что информационная база данных заимствована в основном из советской историографии (Нефедов 2005: 143–147, 171–172, 238–240, 260–267, 273–274). А. Н. Зорин в очень информативной книге о жизни городского населения дореволюционного Поволжья не пытается оценить динамику жизненного уровня за три с половиной века – таковы хронологические рамки его исследования, однако, постоянно подчеркивает бедность и нищету: «Продолжительный рабочий день, низкая заработная плата, бесконечные штрафы и издевательства администрации, ужасные бытовые условия, полное политическое бесправие – такой предстает картина жизни рабочего люда в дореволюционном русском городе». «От невыносимых условий труда абсолютное большинство населения было подвержено тяжелым заболеваниям, связанным с профессией». «Нижайший жизненный уровень большинства населения страны» порождал массовое нищенство и всеобщее воровство: «Воровство было необычайно распространено во всех социальных слоях. Приказчики воровали у хозяев, станционные служащие – с вверенных объектов, высокопоставленные чиновники занимались хищениями из казны. Считалось, что воруют все, и если кто не воровал, такой человек представлялся странным, подозрительным, политически неблагонадежным» (Зорин 2001: 208, 202-221).
Постсоветские учебники по-прежнему трактуют динамику положения крестьян традиционным способом – хуже и хуже. С конца ХVII до конца ХVIII в. уровень жизни систематически понижался. В первой половине ХIХ в. барщина на д. н. увеличилась на 65 %, оброки помещичьих крестьян в 3,5 раза, государственных и удельных – в 3 раза; тяжелые для крестьян условия отмены крепостного права, быстрое увеличение населения, высокие налоги были источниками нищеты и отсталости пореформенной деревни (Федосов 1987: 13–15, 157–161; Павленко, Кобрин, Федоров 1989: 244, 258, 289, 291–291, 309, 316–318, 321, 408–409; Милов 2006; Павленко, Андреев, Федоров 2007: 413).
Следует отметить, что консенсус изредка нарушался, но «уклонистов» либо ставили на место, либо игнорировали. Например, А. Л. Шапиро в 1959 г. на всесоюзном симпозиуме по аграрной истории поставил вопрос о парадоксальности ситуации, когда в течение почти тысячи лет, от Киевской Руси и вплоть до Октябрьской революции положение крестьянства ухудшалось: «Жизненный стандарт эластичен и он может сокращаться, но все-таки не до бесконечности?» (Шапиро 1961: 221) Но отклика и понимания это не нашло. Несмотря на это, руководимый им авторский коллектив по изучению аграрной истории Северо-Запада России пришел к выводу, что в ХV – первой половине ХVI в. положение крестьянства было вполне удовлетворительным: на оплату налогов и повинностей уходило около 25 – 30 %. С середины ХVI в. уровень жизни стал понижаться вследствие начавшегося социально-экономического кризиса, вызванного повышением налогов, мором, голодом, Ливонской войной и террором опричников. После незначительной и непродолжительной ремиссии в 1590-е гг., запустение и обнищание населения продолжилось, достигнув апогея в первые десятилетия ХVII в. ввиду гражданской войны, иностранной интервенции и резкого увеличения налогов, которые стали поглощать свыше половины дохода крестьянского хозяйства (Шапиро 1971: 363-367, 372-374; Шапиро 1974: 267-299; Шапиро 1987: 106-107, 113–118, 179-184). Однако в последующем, вплоть до конца ХVII в., положение стало улучшаться (Шапиро 1989: 63–66, 104, 113–118, 179–184; Копанев 1994: 136-139).
Распространив полученные выводы на центральную Россию, Шапиро полагал, что «изменения в имущественном положении крестьян напоминают приливо-отливные течения: положение всей массы крестьян то поднимается, то опускается. А вымывание середки не носит характер необратимого процесса и едва заметно на фоне огромных приливов и отливов». (Шапиро 1977: 189). К сожалению, задуманное исследование не было доведено до завершения.
П. Г. Рындзюнский в одиночку настойчиво и смело, вызывая гнев научного сообщества, пытался противостоять утвердившейся парадигме. Почти 20 лет он доказывал, что в конце ХVIII – первой половине ХIХ в. положение крепостного крестьянства не было столь плачевным, как его принято изображать, что крестьянские доходы обгоняли рост повинностей, что численность помещичьих крестьян уменьшалась не потому, что оно вымирало, а по причине социальной мобильности: они переходили в другие сословия и социальные группы (Рындзюнский 1961: 58; Рындзюнский 1966: 44-46; Рындзюнский 1967; Рындзюнский 1978: 49-83; Рындзюнский 1983).
Однако что касается пореформенного времени, то и он принял господствующий тезис, причем в утрированном виде, утверждая, что сразу после отмены крепостного права началась массовая пауперизация и пролетаризация крестьянства: «грабительская реформа» обусловила то, что «подавляющая часть крестьян сразу же после реформы оказалась пролетариями и полупролетариями», «утверждение капиталистического строя достигается ценой разорения и порабощения народа» (Рындзюнский 1978: 285; Рындзюнский 1983: 263).
Не получила адекватного отклика и попытка А. С. Нифонтова доказать, что пореформенное сельское хозяйство динамично развивалось (Нифонтов 1974: 315-317) и, следовательно, – вывод, который Нифонтов, правда, не сделал – тезис об аграрном перенаселении и обнищании крестьянства повисал в воздухе.
Последняя попытка подвергнуть сомнению стереотип о кризисе российского сельского хозяйства была предпринята в 2003 г. М. А. Давыдовым, который убедительно, на мой взгляд, доказывал: в конце ХIХ – начале ХХ в. сельское хозяйство успешно развивалось, потребление крестьянства в этот период было удовлетворительным, тезис о голодном экспорте не выдерживает критики, Столыпинская реформа выводила страну на путь ускоренного развития сельского хозяйства, была своевременна и имела позитивный эффект – мощный подъем аграрного сектора на базе внедрения новой сельскохозяйственной техники и перспективу – вплоть до 1914 г. происходил стабильный уверенный рост всех основных показателей землеустройства. По мнению Давыдова, в научном сообществе уровень развития сельского хозяйства недооценивался, так как официальные сведения неточны (Давыдов 2003: 197–209, 233–235, 296, 442, 555–556, 564).
Автор этих строк в последние десять лет в ряде статей и в книге «Социальная история России» доказывал, что в ХIХ – начале ХХ в. не было ни перманентного социально-экономического кризиса, ни обнищания населения (Миронов 2003б: Т. 2. С. 344-350).
В данной статье сделана попытка ответить на вопрос, наблюдался ли в России неомальтузианский кризис в 1801 – 1914 гг. на основе анализа доходов и повинностей российского крестьянства в этот период.

ДОХОДЫ И ПОВИННОСТИ КРЕСТЬЯН В 1801 – 1860 ГГ.
Повинности государственных и удельных крестьян
Начнем с государственных и удельных крестьян, на долю которых в 1795 г. приходилось 40 % всего крестьянства и 36 % от всего населения, а в 1857 г. – соответственно 43,9 и 52,8 % (Кабузан 1971: 114-115, 176-177). Имеющиеся данные позволяют думать, что в целом 1801 – 1850 гг. сравнительно с XVIII в. были для них более благоприятны в фискальном и экономическом отношениях, так как бремя налогов и оброков понизилось.
Прямой подушный налог до 1860 г. был единым для огромного большинства крестьянства (Руковский 1862: 5-16; Неупокоев 1987: 21-44), а оброчная подать для государственных и удельных крестьян с 1798 г. стала дифференцированной. Губернии, до некоторой степени сообразно с уровнем хлебных цен и доходности земель, были разделены на четыре разряда, и в каждом из них была установлена соответствующая величина подати; с 1824 г. у 16 губерний (включая четыре сибирские) разряд был повышен, что увеличило тяжесть налогов (Руковский 1862: 17-40; Неупокоев 1987 95-155) (см. табл. 1).

Таблица 1.Численность государственных и удельных крестьян мужского пола по губерниям в 1795, 1815, 1815, 1833, 1857 гг. (в тыс.) и податной разряд губернии

?>?>?>?>?>?>?>?>?>?> 

Губерния

Численность крестьян

Разряд губернии

?>?>?>?>?>?>?>?>?>?>1795 г.

1815 г.

1833 г.

1857 г.

1798 –
1823 гг.

1824 –
1860 гг.

Архангельская

82 997

78 994

89 735

103 494

IV

IV

Астраханская

31 912*

11 852

17 803

42 090

II

II

Белостокская

<;/TD>

-

44 415

53 944

47 843

III

III

Виленская

116 457

152 234

231 771

229 089

III

III

Витебская

58 168

53 696

81 209

77 697

IV

IV

Владимирская

142 729

145 042

170 018

184 643

I

I

Вологодская

189 238

199 793

240 784

296 718

III

II

Волынская

125 062

51 686

130 861

210 432

III

III

Воронежская

271842

335629

458560

586662

I

I

Вятская

P class="MsoNormal" align="center&;quot; STYLE='text-align: center'>438 073

510 169

659 326

894 281

I

I

Гродненская

9 806

59 474

100 821

99 509

III

III

Екатеринославская

120 374

156 464

221 435

262 048

III

II

Иркутская

192 582

257 861

135 238

361 141

IV

III

Казанская

319 140

370 238

458 613

557 517

I;

I

Калужская

63 466

73 708

98 056

110 702

I

I

Киевская

49 826

109 171

142 922

167 945

III

II

Костромская

111 122

118 336

139 162

152 852

I

I

Курляндская

80 047

66 261

82 014

84 977

III

III

Курская

287 281

282 428

351 854

435 410

I

I

Лифляндская

47 915

61 604

80 803

84 866

III

III

Минская

53 041

62 692

90 012

87 976

III

III

Могилевская

14 094

27 761

40 215

42 162

III

III

Московская

135 975

141 855

131 956

207 034

II

I

Нижегородская

102 319

121 568

154 548

178 117

I

I

Новгородская

122 645

132 503

171 814

190 600

IV

III

Олонецкая

85 403

89 619

99 719

111 995

IV

IV

Оренбургская

177 259

293 192

413 774

542 240

III

II

Орловская

144 897

165 878

223 905

269 113

I

I

Пензенская

136 107

167 257

198 947

239 062

I

I

Пермская

206 499

313 317

405 288

617 869

IV

II

Подольская

42 680

71 701

114 302

197 001

III

III

Полтавская

351 998

346 497

390 836

462 288

III

III

Псковская

85 150

94 961

105 171

111 657

III

III

Рязанская

113 462

134 000

181 779

224 223

I

I

С.-Петербургская

47 522

55 244

70 785

79 610

III

I

Саратовская

139 050

262 461

411 963

584 811

I

I

Симбирская

185 790

224 690

288 873

377 866

I

I

Смоленская

85 861

75 694

92 837

94 950

II

II

Ставропольская

-

345 955

56 700

86 828

II

II

Таврическая

99 651

175 099

207 781

249 476

III

II

Тамбовская

230 273

280 766

345 882

431 439

I

I

Тверская

154 995

179 602

218 907

253 311

II

I

Тобольская

178 927

255 600

306 432

384 761

IV

III

Томская

147 215

206 668

277 813

366 494

IV

III

Тульская

58 277

64 472

78 870

95 233

I

I

Харьковская

266 626

310 920

382 022

435 894

III

IV

Херсонская

54 797

96 428

181 379

221 605

III

II

Черниговская

227 713

232 485

282 530

320 985

III

III

Эстляндская

4 128

8 455

13 585

10 175

III

III

Ярославская

84 087

95 121

110 461

122 118

I

I



* Вместе со Ставропольской губернией.
Подсчитано по: (Руковский 1862: 32 – 36; Кабузан 1971: 11–115, 176–177).

В 1810 – 1815 гг. оброчная подать с государственных крестьян дважды повышалась (см. табл. 2). Увеличение налогов затронуло и удельных крестьян, но в меньшей степени, вследствие чего в 1810 – 1823 гг. их податное бремя было меньшим. В 1824 г. удельные оклады в губерниях I и IV класса сравнялись с казенным, а в губерниях II и III класса были в среднем на 2 руб. ниже. Полное выравнивание податей у двух категорий крестьян произошло в 1839 – 1843 гг. в связи с переходом от подушного к поземельному сбору налогов (История уделов. 1901: 79-90; Дружинин 1946: 46-52). Таким образом, до 1810 г. и в 1842 – 1860 гг. налоговое бремя удельных крестьян было одинаковым с казенными, в 1810 – 1823 гг. – на 24 % ниже, в 1824 – 1840 гг. – на 10 % ниже.
Чтобы определить реальную тяжесть налогового бремени, необходимо, во-первых, устранить влияние изменений в денежной системе, для чего переведем налоги и повинности в серебро (см. табл. 2).



* Курс текущего (номинального) рубля до 1840 г. относительно серебряного рубля в 405 до ей (18 г.), с 1841 г. – золотого рубля в 26.136 доли (1,1614 г.) чистого золота.
** Подати с казенных крестьян.
*** Подати с удельных крестьян.
Подсчитано по: (Руковский 1862: Приложение. Табл. 1, 2, 5–7).

Теперь оценим динамику платежей по десятилетиям в среднем по России. В табл. 3 приведены данные о платежах казенных и удельных крестьян в текущей (стлб. 2) и серебряной валюте (стлб. 5). Бросается в глаза скачкообразный рост платежей в текущей валюте, связанный с тем, что налоги и повинности повышались не постоянно, а через большие интервалы времени: правительство увеличивало налоги, чтобы компенсировать снижение реальной ценности налоговых поступлений вследствие постоянной и значительной инфляции. Платежи крестьян в постоянной валюте (стлб. 7) достигли максимума в 1801 – 1810 гг.; в последующем они то возвышались, то понижались, но постоянно были ниже, чем в 1801 – 1810 гг.



* Только государственные крестьяне.
Источники: (Миронов 1985: 36–37, 46–47; Миронов 2003а: 261–283). См. также примечание к табл. 2.

Но и перевода платежей в постоянную валюту недостаточно, чтобы получить представление о реальной тяжести налогов. Необходимо учесть динамику хлебных цен, потому что, во-первых, средства для уплаты налогов и повинностей давала продажа сельскохозяйственных продуктов; во-вторых, денежная часть в доходах и расходах крестьян была значительной, например в 1880 – 1890-е гг. она составляла 41 % (Материалы Комиссии 1903: Ч. 1. С. 36; Анфимов 1984: 161, 171). Выражая платежи в хлебных ценах и принимая 1780-е гг. за 100 (табл. 3, стлб. 9), обнаруживаем, что с конца ХVIII в. реальная тяжесть налогов и повинностей у государственных и удельных крестьян имела тенденцию уменьшаться: в 1791 – 1810 гг. она понизилась у обеих категорий на 19 %, в 1811 – 1820 гг. – еще на 11 % у казенных и на 35 % у удельных. В 1820-х гг., вследствие падения хлебных цен, а для удельных крестьян также и ввиду повышения оброчной подати, реальное бремя платежей временно выросло, оставаясь, однако, ниже уровня 1780-х гг. В последующие 30 лет оно уменьшалось и в 1850-е гг. было на 35 % меньше, чем в 1780-х гг., для обеих категорий крестьян.
В нашем расчете не учтены некоторые менее значительные повинности, выполнявшиеся крестьянами, – земские, рекрутская, постойная и дорожная. Однако не учтены и доходы крестьянского хозяйства от усадебной земли, животноводства, лесов, общинной собственности (они назывались мирскими оброчными статьями), рыболовства, охоты, собирательства, женского рукоделья, которые, как правило, компенсировали недоучет некоторых платежей, так как величина последних была сравнительно с оброками незначительной. По расчету Комитета по устройству земских повинностей, в 1849 г. постойная, подводная и дорожная повинности, единые для всех категорий крестьян, в денежном выражении равнялись 61,75 коп. сер., земские – 32,1 коп. сер., все вместе – 93,9 коп. сер. на м. д., что составляло 2,1 % от общего дохода. Между тем только доход от огородов, расположенных на усадебной земле, составлял не менее рубля на м. д. в год (РГИА. 1850: 22, 27), одна корова приносила дохода в год около 7 руб., коза – 1,5 руб., овца – 0,5 руб. и свинья – 2,1 руб. (Хоз.-стат. Материалы 1857: 42-43)
Например, в Костромской губернии в 1850-е гг. средний доход от огородов на м. д. составлял 3,35 руб., от лесов – 0,24 руб., от общинной собственности – 0,1 руб., от сенокосов и выгонов – 7,1 руб., всего – 10,8 руб. (Материалы для статистики. 1861: отдел В. С. 43, 83, 107), а постойная, подводная, дорожная (0,49 руб.) и земские повинности (0,46 руб.) равнялись совокупно лишь 0,95 руб. на м. д. (РГИА 1850: 22, 27). Во Владимирской губернии перечисленные доходы давали в сумме 7,1 руб., а дополнительные повинности требовали 0,99 руб. (Материалы для статистики. 1871: отдел В. С. 5; РГИА. 1850: 22, 27), в Нижегородской губернии – соответственно 8,12 руб. и 1.57 руб., кроме того, животноводство приносило в год 4,34 руб. на м. д. (Хоз.-стат. материалы 1857: 43; РГИА. 1850: 22, 27).
Что касается воинской повинности, то в 1801 – 1860 гг., за 60 лет, было призвано в армию 4,3 млн рекрутов, в среднем 71,6 тыс. в год, что составляло 4,4 % среднегодовой численности мужчин в трудоспособном возрасте от 18 до 60 лет включительно , а за весь ХVIII в. – соответственно 2,03 млн и 2,3 % (см. табл. 4).



* В сер. руб. 1764 г. в 18 г. чистого серебра.
Подсчитано по: (Столетие 1902-1904: Т. 4. Ч. 1. Кн. 1. Отд. 1. С. 121-122, 150–152; Столетие 1902-1904: Т. 4. Ч. 1. Кн. 1. Отд. 2. С. 131–132, Приложение. С. 40; Столетие 1902-1904: Т. 4. Ч. 2. Кн. 1. Отд. 2. С. 207; Бескровный 1973: 69 – 80; Кабузан 1963: 164 – 165). Численность населения на середину десятилетия получена методом интерполяции по среднегодовым темпам прироста населения между ревизиями).

Из сделанных расчетов следует, что тяжесть рекрутской повинности существенно изменялась по десятилетиям и зависела от частоты и величины призывов, а последние в свою очередь – от политической и военной конъюнктуры. В течение ХVIII – первой половины ХIХ в. максимальный уровень повинности наблюдался в 1780-е гг. в связи с русско-турецкой войной, в 1810-е гг. – в связи с Отечественной войной 1812 г., в 1840-е гг. – в связи с революционными событиями в Европе и в 1850-е гг. – в связи с Крымской войной. Если перевести натуральную воинскую повинность на деньги по цене за рекрута или на хлеб по цене ржи, то окажется, что в ХIХ в. (до 1874 г.) она была в целом тяжелее, чем в ХVIII в. В 1810 – 1820-е гг. в ряде местностей Европейской России разрешалось рекрутскую повинность выполнять деньгами по 1 000 руб. ассигнациями за одного рекрута, а в Сибири – по 2 000 руб. (Столетие 1902-1904: Т. 4. Ч. 1. Кн. 1. Отд. 1. С. 45, 53, 56). Новый Рекрутский устав 1831 г. узаконил замену натуральной повинности деньгами по 1 000 руб. за рекрута (Столетие 1902-1904: Т. 4. Ч. 2. Кн. 1. Отд. 2. С. 34). В 1840 – 1860-е гг. вошли в официальное употребление рекрутские квитанции, которые мог купить каждый военнообязанный и при очередном наборе откупиться от службы (Обручев 1871: 4-5). Квитанция стоила 485 руб. сер. Средняя цена рекрута в 1751 – 1800 гг. равнялась около 254 руб. сер., в 1801 – 1860-е гг. – 363 руб. Зная число призванных на службу, легко определить цену всего набора в год, а разделив ее на численность мужского населения страны в данном году, найдем денежное выражение рекрутской повинности на мужскую душу в учетном году. Расчет по описанной процедуре показал, что в 1751 – 1800 гг. воинская повинность стоила населению примерно 0,41 руб., в 1851 – 1860 гг. – 1,31 руб. сер. на мужскую душу в год, т. е. увеличилась в серебряных деньгах в 3,2 раза, а в переводе на рожь – в 1,5 раза. Однако если мы включим цену воинской повинности в общую сумму налогов, то реальная тяжесть платежей все равно будет отставать от роста доходов казенных и удельных крестьян.
Снижение тяжести налогов и повинностей в первой половине ХIХ в., в условиях стабильности сельскохозяйственного производства означало, что продовольственные остатки у государственных и удельных крестьян для личного пользования увеличивались и, значит, базисные условия их жизни, включая питание, улучшались. Доходы государственных и удельных крестьян в дореформенное время обгоняли расходы, что явилось основой повышения их уровня жизни. Подчеркнем, что этот вывод не учитывает неземледельческих доходов крестьян, которые в рассматриваемое время существенно увеличились.
Повинности и доходы помещичьих крестьян
В советской историографии бытовало мнение, что в дореформенное время положение удельных и государственных крестьян хотя и было «несколько лучше», чем помещичьих, но они также страдали от малоземелья и оброков, которые со временем становились все выше и непосильнее (История СССР 1966-1967: Т. 4. С. 244-245; Дружинин 1946: 46 – 51, 196 – 207, 328 – 345; Дружинин 1958: 192).
Однако этот вывод не подкреплялся экономическим анализом, а основывался исключительно на данных о росте номинальных платежей без учета инфляции, хлебных цен и доходности крестьянского хозяйства.
Оценить тяжесть налогов и ренты (оброка и барщины) для помещичьих крестьян из-за огромного разнообразия владельческих повинностей сделать намного сложнее. Имеется немало работ, авторы которых привели сведения о барщине и оброке в отдельных имениях, но все это частный иллюстративный материал. Обратимся к попыткам общей оценки величины ренты. В 1850-е гг. чисто оброчных крестьян насчитывалось около 18,5 %, барщинных – 44,5 % и 37 % исполняли смешанную повинность (Ковальченко 1967: 66-67). Рассмотрим сначала динамику оброков. И. Д. Ковальченко и Л. В. Милов полагали, что в первой половине ХIХ в. происходило относительное и абсолютное обнищание крестьянства, вследствие того, что повинности росли быстрее их доходов, а основное бремя обложения падало на середняков и бедняков (Ковальченко, Милов 1966: 55-80; Ковальченко 1967: 288-296) П. Г. Рындзюнский бросил тень сомнения на эти выводы, утверждая, основываясь на внутренней критике приведенных данных, что рост платежей «в какой-то мере» соотносился с ростом доходности крестьянского хозяйства, а раскладка повинностей внутри общины носила прогрессивный характер – на богатых ложилась большая часть оброчных платежей (Рындзюнский 1966: 52-53). Напротив, Н. М. Дружинин полностью поддержал выводы Ковальченко и Милова (История СССР 1966-1967: Т. 4. С. 238-244), а В. А. Федоров их слегка откорректировал: персонально богатый крестьян, по его мнению, действительно платил существенно больше бедняка и середняка, но тем не менее именно последние несли основную тяжесть оброчных платежей (Федоров 1974: 225-249).
В первой половине XIX в. налоги и повинности помещичьих крестьян номинально увеличивались, что было неизбежно вследствие инфляции и роста цен. Вопрос в другом – соотносились ли платежи с доходами? На мой взгляд, ни один из сторонников тезиса об обнищании крестьянства не привел полных и достоверных данных о доходах крестьян. Исследователи оперируют сведениями об урожаях и посевах, скоте, заработках крестьян от промыслов, забывая, что статистика, как говорилось выше, существенно преуменьшала уровень сельскохозяйственного производства – главный источник доходов большинства крестьянства. Трудно сомневаться, что и промысловые заработки преуменьшались крестьянами, так как они всегда все свои доходы занижали. Рассмотрим в качестве примера ключевую таблицу из работ И. Д. Ковальченко и Л. В. Милова, доказывающую, по их мнению, тезис об обнищании оброчных помещичьих крестьян, в которой нами добавлена только последняя строка – чистый доход на мужскую душу, остававшийся у крестьян после полной уплаты оброка (см. табл. 5).



Источник: (Ковальченко 1967: 293; Ковальченко, Милов 1966. № 4: 67).

В табл. 5 все данные получены путем весьма приблизительных расчетов. Сведения о сборе хлебов взяты из губернаторских отчетов за 1785 – 1796 гг. и 1850-е гг. Если за 1851 – 1860 гг. данные по всем десяти годам, то за ХVIII в. по Московской губернии они охватывают только 1795 г., по Рязанской – три года, по Тверской – четыре, по Орловской – пять лет. В основном данные о сборе хлебов относятся к 1780-м гг. и не к помещичьим крестьянам, а ко всем категориям крестьян и помещикам вместе взятым. Следовательно, данные отражают уровень земледелия не в помещичьей деревне, а во всем сельском хозяйстве в 1780-х гг. Для расчета душевых показателей численность населения взята по ревизиям 1795 г. и 1857 г., поэтому относится не к середине временных интервалов. Ввиду этого средний сбор на душу населения преуменьшен, например за 1785 – 1796 гг. он занижен на 5 %, так как за 5 лет, 1791 – 1795 гг., население увеличилось примерно на 5,2 % (Кабузан 1971: 95-118).
К каким конкретно годам относятся цены на рожь и овес на конец ХVIII в., не указывается. Нам приходилось работать с делами из Российского государственного архива древних актов, на которые ссылаются авторы. В них содержатся сведения о хлебных ценах по месяцам по уездам за 1796 – 1801 гг. Если опираться на эти данные, доход от земледелия на 1780 – 1790-е гг. будет преувеличен, так как цены в 1790-е гг. быстро повышались. На середину ХIХ в. авторы взяли цены за 1847 – 1853 гг. вместо 1851 – 1860 гг., вследствие чего доход от земледелия на середину ХIХ в. оказался заниженным примерно на 17 %, так как средние цены на рожь в 1847 – 1853 гг. были на 14 %, а на овес на 21 % ниже, чем в 1850-е гг. (Миронов 1985: 232-243).
Сведений о доходах от промыслов у помещичьих крестьян вообще нет, более того, отсутствуют данные о числе промысловых помещичьих крестьян, занятых промыслами. Число последних в 1850-е гг. оценивается по доле таковых у государственных крестьян, а в конце ХVIII в. – для Тверской и Рязанской губерний путем экстраполяции сведений по казенным крестьянам за 1828 г. и в 1850-е гг., в Московской – по числу взятых паспортов на рубеже ХVIII – ХIХ вв., а для Орловской по аналогии с Московской. Сведения о промысловых доходах государственных крестьян имеются только по Московской губернии и относятся не к началу 1850-х гг., как указывают авторы (Ковальченко, Милов 1966: 76-77), а к 1848 – 1850-е гг. (Материалы для статистики 1858: Вып. 1. С. 1), значит, несколько преуменьшены, поскольку в 1850-е гг. число отходников увеличивалось. По остальным губерниям доходы вычисляются на основе весьма ориентировочных сведений о заработной плате отходников. Как видим, данные о промысловых доходах помещичьих крестьян носят предположительный характер, в особенности для конца ХVIII в.
Оценки величины оброка также вызывают много вопросов, особенно по ХVIII в. По Московской губернии, со ссылкой на книгу Л. В. Милова, оброк на конец ХVIII в. принимается в 4 сер. руб. на мужскую душу (Ковальченко, Милов 1966: 77). Но в указанной работе содержатся данные об оброках только за 1769 – 1773 гг. – 1,9 руб., а за 1790-е гг. приводится информация только по Нижегородской губернии – 9,3 асс. руб. (6,1 сер. руб.), с оговоркой, что другой нет (Милов 1965: 271-304). По нечерноземным губерниям за 1780-е гг. сообщается величина оброка в Костромской (4,3 асс. руб. ) и Вологодской (3,9 асс. руб. ) губерниях. По-видимому, оброк по Московской губернии в 4,8 руб. относится к 1780-м гг. и получен путем экстраполяции, но неизвестно, каким образом.. По Орловской губернии у Милова данные только за 1770-е гг. – в среднем по четырем уездам оброк равнялся 4,5 руб. (Милов 1965: 301-302). Между тем, при расчете на конец ХVIII в. оброк принят в 4 руб. – меньшим, чем он был за 20 лет до этого, а он должен был увеличиться в 1780-е гг. за десятилетие по аналогии с другими губерниями примерно на рубль – до 5,5 руб. (Семевский 1903: XIII). По Тверской губернии приводятся данные на конец 1770-х – начало 1780-х гг. (3 руб.) и начало 1800-х гг. (9,3 асс. руб.) и затем безо всякого объяснения принимается, что в конце ХVIII в. «средний размер оброка составлял 5 – 6 руб. асс., или 4,5 руб. сер» (Ковальченко, Милов 1966: 77), хотя 5 – 6 асс. руб. в 1790-е гг. равноценны 3,9 руб. сер. (так как средний курс ассигнаций в эти годы составлял 0,712), а арифметическая средняя оброков за 1770 – начало 1800-х гг. равняется 5,2 сер. руб. В методическом разделе авторы объясняют, что по Рязанской губернии принят оброк по сведениям И. Д. Ковальченко в Скопинском уезде в 1780 – 1782 гг., равный 6,2 асс. руб. (Ковальченко, Милов 1966: 77; Милов 1965: 301). В книге Милова имеются сведения об оброке в Егорьевском уезде в 1780-е гг. – 5,5 асс. руб. (Милов 1965: 282-283), в книге Ковальченко средний оброк по 6 уездам в 1780-е гг. составил 5,8 сер. руб. (Ковальченко 1967: 290). Однако в расчет включен оброк в 4,5 руб. Как видим, ключевые для расчета данные об оброках также получены путем косвенных оценок, причем для трех губерний относятся к 1780-м гг., а для Тверской – к 1770-м гг. Между тем, хлебные цены для подсчета дохода от земледелия принимаются за 1796 – 1800 гг.
Итак, данные для принципиального расчета о соотношении доходов и оброков помещичьих крестьян не только ориентировочны, они сконструированы таким образом, что завышают доходы помещичьих крестьян на конец ХVIII в. и преуменьшают их на середину ХIХ в., следствием чего и появился вывод о негативной тенденции в уровне жизни крестьянства. Однако даже этот несовершенный расчет открывает удивительный факт, который входит в полное противоречие с утверждением об обеднении крестьян – после уплаты оброка у крестьян в 1850-х гг. оставалось на душу населения больше денег, чем в 1780-е гг., в Московской губернии – на 52 %, в Тверской – на 34 %, в Орловской – на 21 % и Рязанской – на 9 %. Где промыслы были более были развиты, там на большую величину повысились доходы крестьян, и там выше был уровень их жизни. Иначе говоря, в последние семьдесят лет существования крепостного права никакого абсолютного обнищания помещичьих крестьян не наблюдалось. Если же внести минимальные поправки в эти расчеты (точно идентифицировать годы, к которым относятся сведения, синхронизировать данные о населении, ценах и оброках, включить в расчет прямой подушный налог) , то не обнаружится и относительного обеднения. В табл. 6 приведены расчеты доходов и платежей в денежном, а в табл. 7 – в натуральном, или в зерновом, выражении.




Как следует из данных табл. 6, чистый доход помещичьих крестьян на мужскую душу после оплаты основных повинностей – подушных и оброка, с 1780-х – точки наибольшего падения благосостояния крестьянства в ХVIII в., до 1850-х гг. – точки максимального повышения уровня жизни в дореформенный период, увеличился в целом для четырех губерний в 1,66 раза: в Московской – в 1,97 раза, в Тверской – в 1,64 раза, в Орловской – в 1,46 раза и в Рязанской губернии – в 1,58 раза. Оброк и подушный налог поглощали около 29 % крестьянских доходов в конце ХVIII в. и 34 % в середине ХIХ в. В действительности – меньше, так как доход от земледелия подсчитан по официальной статистике о сборах хлебов, которые их занижали на 10 – 30 %. Это особенно важно для аграрных губерний Орловской и Рязанской. Если внести 20-ти процентную поправку на преуменьшение доходов от земледелия, то общие доходы крестьянского двора возрастут, соответственно платежи в процентах к общему доходу понизятся, и ни в одной из четырех губерний не будут превышать 34 %, а в среднем для четырех губерний составят в 1780-е гг. 25 %, в 1850-е гг. – 30 %. Это достаточно умеренный уровень обложения налогами и повинностями. Обычно, исходя из трехдневной барщины, полагают, что только рента поглощала как минимум 50 % крестьянских доходов. У нас же получается, все платежи поглощали около 30 %. Правда, в данном расчете не учтены земские, рекрутская, подводная, дорожная и постойная повинности. Однако не учтены и некоторые доходы крестьянского хозяйства от животноводства, огородов, охоты, рыболовства, собирательства, женского рукоделья, которые с лихвой компенсировали недоучет некоторых платежей, так как величина их была незначительной. Как указывалось выше, в 1849 г. все неучтенные повинности, кроме рекрутской, в денежном выражении составляли 0,94 руб. сер., воинская – около 1,09 руб. на душу населения, а доход только от животноводства превышал 4 руб.
Важно и то, что доля платежей в доходах крестьян в дореформенный период увеличилась несущественно – в среднем для четырех губерний на 5 %. Столь незначительные изменения доли платежей могут объясняться ошибками выборок и свидетельствуют о том, что и тезис об относительном, т. е. относительно помещиков, обеднении крестьянства не находит подтверждения.
Данные табл. 6, 7 дают возможность оценить значение некоторых экономических факторов для благосостояния помещичьих крестьян. В целом по четырем губерниям в первой половине ХIХ в. доход только от земледелия увеличился в 1,59 раза (всюду главным образом за счет повышения цен, а не прироста производства: 83 % против 17 %), а доход от промыслов – в 2,26 раза, общий доход – в 1,84 раза. Несмотря на то, что доходы от промыслов росли быстрее, чем от земледелия, вклад земледелия в доход всюду был бóльшим, чем от промыслов: в целом по четырем губерниям – 71 % против 29 %. Причина этого состояла в том, что в абсолютном выражении земледелие приносило больше дохода даже в Московской губернии, где вклад промыслов в доход был наибольшим среди четырех губерний – 49 %.
Оброки в среднем по четырем губерниям увеличились номинально (в руб. сер.) в 2,3 раза, а реально, при переводе на зерно, в 1,56 раза; рост хлебных цен компенсировал около 40 % их прироста. Подушный налог в целом для четырех губерний номинально увеличился в 1,4 раза, но в натуральном исчислении бремя государственных налогов уменьшилось на 5 %, так как хлебные цены выросли в большей степени, чем налоги. В результате общее бремя платежей номинально повысилось в 2,2 раза, но реально, благодаря росту хлебных цен – в 1,49 раза. Как видим, если платежи и доходы перевести в зерно, то ситуация для крестьян получается еще благоприятнее (см. табл. 7). Рост хлебных цен, повышение доходности крестьянского хозяйства за счет промыслов и земледелия и понижение реальной тяжести прямых государственных налогов – вот четыре главных фактора, которые обеспечили повышение уровня жизни крестьян в первой половине ХIХ в. Значение этих благоприятных факторов перевесило негативное влияние увеличения ренты, вследствие чего общие доходы крестьян на душу население существенно увеличились, а их тношение к платежам изменилось мало.
Обратимся к барщинным крестьянам (доля чисто барщинных крестьян составляла в 1850-е гг. около 45 %, в более раннее время несколько меньше) (Ковальченко1967: 62-63, 66-67). Если полагаться на данные Ковальченко о девяти крупных имениях черноземной полосы, то окажется, что в пяти из них ситуация складывалась неблагоприятно для крестьян (причем в одном имении, Петровском, только в 1856 – 1860 гг.): барская запашка обгоняла или отставала от роста надельной земли, а в четырех – удачно: наделы увеличивались в большей или равной степени, чем барская запашка (Ковальченко1967: 102-103). Но самих по себе данных о величине барской и крестьянской запашки недостаточно для суждения об изменении тяжести барщины: уменьшение надела не всегда означало понижение сбора хлебов, а увеличение барской запашки необязательно вело к увеличению барщины, тем более, что колебания душевых наделов и барской запашки в отдельных имениях были столь велики – соответственно от 1,8 до 3,6 дес. и от 1,1 до 2,7 дес., что создавали возможности для любых комбинаций. Необходимо по каждому имению знать качество земли, величину пара и залежи, урожайность, число барщинных дней, интенсивность работы на помещичьей и крестьянской земле. Но эти данные отсутствуют. Кроме того, как показал С. Л. Хок в своем микроанализе Петровского имения Тамбовской губернии, в крупных имениях помещик и его приказчики не знали точного размера земли, находившейся в крестьянском пользовании, по причине чересполосицы, вследствие чего у крестьян фактически было на 5 – 10 % больше земли, чем за ними числилось. По его расчету, в Петровском имении в первой половине ХIХ в. не наблюдалось уменьшения крестьянских наделов, как полагал И. Д. Ковальченко (Хок 1991: 30-31).
Девять имений – слишком маленькая выборка, чтобы на основании нее можно было делать общие выводы о всей России: согласно закону больших чисел, только в массовых сведениях о помещичьей и крестьянской запашке можно обнаружить закономерности. Такими данными мы располагаем за 1842 – 1860 гг. (см. табл. 8).



Источник: (Ковальченко 1967: 83). Смоленская губерния присоединена к Центрально-нечерноземному району.

В целом по 48 губерниям Европейской России доля барской запашки уменьшилась на 0,3 %, что позволяет предположить, что тяжесть барщины за 20 лет практически не изменилась. Из двенадцати районов в пяти произошло увеличение барской запашки, в 7 – уменьшение. Но изменения столь незначительны (максимальное увеличение 2,7 % в Юго-Западном районе, максимальное уменьшение 5,8 % в Приуральском), что, учитывая приблизительность исходных данных, нет надежных оснований для заключения о наличии какой-либо тенденции в динамике барщины. Благоразумно сделать вывод, что уровень барщины за 20 лет не изменился, и в таком случае доходы крестьян от надельной земли должны были возрасти благодаря росту хлебных цен и уменьшению реальной тяжести подушного налога на 6 %, о чем шла речь выше. Значит, и уровень жизни барщинных крестьян должен был повыситься. Впрочем, трудно было ожидать другого вывода. Вряд ли возможна была такая ситуация, чтобы благосостояние одной большой категории крестьян, оброчных, повышалось, а другой, барщинных, понижалось.
Доходы и повинности государственных и удельных крестьян
Теперь вернемся к государственным и удельных крестьянам, чтобы оценить соотношение их доходов и платежей. Если в табл. 8 заменить помещичью ренту на государственную, то расчет будет приблизительно отражать положение государственных и удельных крестьян на конец ХVIII в. и середину ХIХ в., потому что доходы от земледелия и доходы от промыслов в табл. 8 относятся ко всем крестьянам (см. табл. 9).



Из данных табл. 9 следует, что положение казенных и удельных крестьян было намного предпочтительнее. В целом для четырех губерний, их доходы и налоги выросли в такой же степени, как и помещичьих, но оброки – всего на 5 % (у помещичьих – на 130 %), вследствие чего бремя платежей номинально увеличилось всего на 12 %, а реально, в переводе на зерно, уменьшилось на 15 %. Доля платежей в общем доходе понизилась на 6 % – с 16 % до 10 %. Чистый доход повысился в 2 раза. Следовательно, в первой половине ХIХ в. положение государственных и удельных крестьян улучшилось не только абсолютно, но и относительно. Как и у помещичьих крестьян, главным фактором улучшения их жизни стало повышение хлебных цен, рост доходности крестьянского хозяйства от промыслов и земледелия и понижение реальной тяжести налогов и повинностей. Разительно различие в норме обложения – у казенных и удельных крестьян она составляла в конце ХVIII в. всего 16 %, а у помещичьих – 28 %, т. е. в 1,75 раза выше, в середине ХIХ в. – соответственно 10 % и 34 %, т. е. в 3,4 раза выше. Понятно, почему помещичьи крестьяне всегда стремились перейти в казенное управление.
Можно полагать, что полученная картина в своих тенденциях близка к действительной. На 1849 – 1858 гг. мы располагаем довольно точными расчетами доходности и платежей государственных крестьян в пяти центрально-нечерноземных губерниях, выполненных специальными комиссиями уравнения денежных сборов с государственных крестьян (см. табл. 10).


* Доход, выделенный курсивом, является экстраполяцией.
** На 1849 г.
Подсчитано: «Доходы в 1849 – 1858 гг.» по: (Материалы для статистики 1858: 2, 30, 55, Московская; Материалы для статистики 1859: 12, 23, 177, 182, 185, 191, 203, Ярославская; Материалы для статистики 1861. Отдел В. С. 43, 63, 107, Костромская; Материалы для статистики 1871: Отдел В. С. 7, 45, 47, 70, Владимирская; Хоз.-стат. материалы 1857: 2, 18, 29, 30, 37, 40, Нижегородская). «Налоги в 1849 г.» по: (РГИА. 1850: 22, 27).

Эксперты, входившие в комиссии, провели тщательные полевые исследования и получили результаты, которые в принципе похожи на те, которые мы получили для Московской, Тверской, Орловской и Рязанской губерний. Главные доходы от земледелия и промыслов учтены во всех шести губерниях, а доходы от леса – в трех, от общинной собственности – в двух и от скота – в одной губернии. Ради сопоставимости, в суммарный доход (табл. 10, стлб. 7) по тем губерниям, по которым отсутствуют сведения, включены доходы по минимуму в других губерниях. Например, по Московской доход от леса учтен в минимальном размере по Костромской губернии (0,24 руб.), мирские (0,05 руб.) и от скотоводства (4,34 руб.) – по Нижегородской. Особенно интересно сравнить данные по Московской губернии, которая входит в оба анализа. Итоги почти совпали: доходы от земледелия составили соответственно 22,9 руб. и 22,3 руб. на м. д., от промыслов – 22,3 и 23,6 руб., общие доходы – 44,1 и 45,9 руб., расхождение в 4 % следует признать статистически несущественным.
Нижегородская комиссия сопоставила учтенные доходы и расходы государственных крестьян по всем десяти уездам в 1853 – 1856 гг. Оказалось, что после уплаты всех налогов и после удовлетворения всех потребностей крестьян в пище, одежде, жилище и т. д. по отнюдь не голодным нормам того времени, в восьми уездах имелся избыток средств: от 5 коп. на мужскую душу в Макарьевском до 6,2 руб. в Лукояновском; в двух уездах зафиксирован дефицит: 1,1 руб. или 4 % годового дохода в Горбатовском и 2 руб. или 7 % годового дохода в Ардатовском уезде. В среднем по губернии доходы превосходили расходы на 2 руб. серебром (Хоз.-стат. Материалы 1857: 48-49). Заметим, что расходы учтены по максимуму, а доходы занижены, поскольку они оценивались по официальным данным и не приняли во внимание собирательство, охоту, рыболовство, женское рукоделье. Кроме того, крестьянское хозяйство было весьма эластичным и всегда могло ужать свои расходы или увеличить свои доходы на 4 – 7%.

ДОХОДЫ И ПОВИННОСТИ КРЕСТЬЯН
В 1861 – 1913 ГГ.

Переплатили ли бывшие помещичьи крестьяне за землю?
В пореформенное время было распространено мнение, что отмена крепостного права произошла на невыгодных для крестьян условиях. Серьезный вклад в развитие идеи о грабительском характере крестьянской реформы внесли народники, а также либералы, социал-демократы и даже правые (по разным, правда, мотивам). Социальные ученые в подавляющем большинстве случаев искренне поддерживали своими трудами революционных демократов и народников. В советской историографии эта точка зрения стала аксиоматической, поскольку она удовлетворяла идеологическую потребность доказать закономерность и неизбежность Октябрьской революции. На самом деле уровень жизни крестьян повышался и этому способствовали три принципиальных фактора: получение в результате крестьянской реформы достаточных наделов, умеренный выкуп за полученную землю и уменьшение налогового бремени в пореформенное время.
Государственные и удельные крестьяне получили достаточные наделы. Что касается помещичьих крестьян, то, по расчетам А. А. Кауфмана и Л. В. Ходского, около 28 % от их общего числа получили недостаточное количество земли (Кауфман 1908: 53; Ходский 1891: 23). В большинстве случаев в ходе крестьянской реформы исчезли очень большие и очень маленькие наделы и произошло массовое их выравнивание вокруг максимального надела, исчисленного для данной местности и указанного в Положении 19 февраля (Кащенко 1995; Hoch 2004: 269-274). В результате, были созданы условия для развития самообеспечивающегося крестьянского семейного хозяйства, хорошо описанного в трудах А. В. Чаянова и его школы. Условия проведения реформы способствовали тому, что большинство крестьян взяли надел, который обеспечивал их стабильное существование, и остались в деревне. Поэтому в пореформенной деревне преобладало крестьянское семейное хозяйство, которое постепенно, особенно благодаря Столыпинской реформе, эволюционировало в семейную ферму.
Выкупали землю крестьяне отнюдь не по грабительским ценам, как часто пишут историки. Удельные крестьяне (3.93% всего крестьянства) (Кабузан 1971: 175-176) получили почти всю землю (отрезки 1.7%), находившуюся в их пользовании в собственность в обязательном порядке; в выкуп были обращены платившиеся ранее поземельные платежи. За государственными крестьянами (48.86%) были закреплены все земли, находившиеся в их пользовании, в бессрочное владение тоже в обязательном порядке; в выкуп были обращены платившиеся ранее поземельные платежи, изменяемые через 20 лет. Условия освобождения помещичьих крестьян (47.21%) были для них менее благоприятны, хотя и не настолько, как часто изображается в историографии (Дружинин 1978: 79-80, 99, 124-133; История СССР 1966-1967: Т. 5. С.81, 296-297). Принято считать, основываясь на известной работе А. Е. Лосицкого, что по выкупным платежам крестьяне заплатили в среднем за десятину 26.87 руб. при ее рыночной цене в сред ем по России за 1854-1858 гг. в 16.86 руб. и за 1863-1872 гг. – в 20.08 руб. (здесь и далее цены земли в сельской местности), (Лосицкий 1906: 16), следовательно, на 59% или на 34% больше (в зависимости от того, какие цены брать для сравнения), чем она в действительности стоила (см. табл. 11).



Источник: (Лосицкий 1906: 16, Приложение, Табл. 1).

Ст. Хок подверг сомнению эти расчеты. По его мнению, средняя рыночная цена десятины земли, исчисленная Лосицким, была занижена, так как относилась, во-первых, ко всем земельным сделкам, среди которых преобладали продажи участков земли площадью более 500 десятин, стоившие в 3.8 раза дешевле, чем участки менее 25 десятин, - более ухоженные, плодородные и расположенные в удобных местах. Во-вторых, цены земли были заимствованы из нотариальных актов, где цены ради избежания 4% налога со сделки, существенно занижались. Хок считает, что в расчет следует взять те цены, по которым крестьяне купили землю на вольном рынке в 1863-1872 гг. Эта земля, купленная ими, как правило, в индивидуальном порядке и в частную собственность, состояла на 60-73% из участков менее 25 десятин и на 27-40% из участков в 25-500 десятин; участки более 500 десятин не приобретались. Если среднюю рыночную цену десятины определить по этой структуре покупок, то она будет стоить не 20.87 руб., как высчитал Лосицкий, а 31.77 руб. В таком случае выкупленная крестьянами к 1906 г. земля стоила 1070 млн. руб., а они заплатили за нее 867 млн. руб., т.е. на 19% меньше ее рыночной стоимости (Hoch 2004: 261).
Расчеты Лосицкого преуменьшают выгоды помещиков, но с расчетами Хока трудно согласиться. Он не принял во внимание, что надельные земли выкупались крестьянами не единолично, а целыми общинами или селениями, поэтому не мелкими, а средними участками. Средняя величина выкупаемой земли на одну общину составляла 231 десятину (198 десятин в нечерноземных и 296 десятин в черноземных губерниях) (Ершов 1885) и тогда средняя рыночная цена десятины (21.45 руб.) будет не только ниже принятой Хоком (31.77 руб.), но и меньше выкупной (26.87 руб.) на 25%. Более существенно, однако, что до 1907 г. закон запрещал продажу и покупку надельной земли на вольном рынке, поэтому она не имела рыночной цены. А если бы надельная земля была допущена на рынок, то она стоила бы меньше, чем частновладельческая, находившаяся в обороте в 1863-1872 гг., так как крестьянский надел по причине чересполосицы был раздроблен на несколько мелких участков; земледелец был связан круговой ответственностью в платежах и обязательным севооборотом с однообщинниками. Вот почему, когда рыночный оборот надельной земли был разрешен, в 1907-1910 гг., то десятина крестьянской земли стоила дешево - 64 руб., в то время как земля, продаваемая мещанами, – 113 руб., купцами – 118 руб. и дворянами – 121 руб. (Святловский 1911: 137). Таким образом, как не считай, если брать цены 1854-1858 гг. или 1863-1872 гг., то крестьяне за надельную землю переплатили.
Второй существенный момент в расчетах выгодности выкупной сделки - на какую дату брать рыночные цены земли, так как выкупная оценка надельной земли была установлена к 1863 г. и до отмены выкупа в 1906 г. не изменялась . Поскольку цены земли в пореформенное время повышались, то наименее выгодный вариант для крестьян получится, если их учитывать на 1861 г., а наиболее благоприятный – на 1906 г., на момент отмены выкупных платежей. В 1883 г., как раз посередине периода, 1861-1906 гг., на который растянулся выкуп, платежи были уменьшены на 27%. В связи с этим в 39 губерниях Европейской России была определена стоимость 23 млн. десятин надельной земли для тех 8.1 млн. бывших помещичьих крестьян, на которые распространялось понижение, (а) по выкупной оценке (капитализирование выкупного платежа из 6% годовых) и (б) по оценке банков (земельно-кредитных учреждений), которые приняли в расчет рыночные цены 1879 г. В 20 губерниях (в большинстве нечерноземных и в малонаселенных) выкупная оценка была выше банковской, а в 19 черноземных губерниях - ниже. В целом по 39 губерниям выкупная цена равнялась 29.84 руб. за десятину, а банковская – 34.81 руб. на 4.97 руб. или на 16.6% выше (см. табл. 12). По этому расчету крестьяне выиграли от выкупной операции, так как к 1906 г. заплатили меньше, чем стоила надельная земля на рынке по ценам 1879 г.: на 16.6% меньше до понижения и на 48% после понижения годового оклада выкупных платежей с 1883 г. на 27%.



* Средняя по России взвешена на величине надельной земли в губерниях.
Подсчитано по: (Ершов 1885: 1-128).

Аналогичный расчет на 1907 г. показывает, что крестьяне заплатили за надельную землю в 2.4 раза меньше, чем она стоила в 1907-1910 гг., принимая выкупную стоимость десятины надельной земли за 26.87 руб., а рыночную цену земли, проданную крестьянами, - за 64 руб. Если же взять среднюю рыночную цену десятины без различия социальной принадлежности продавца - 93.4 руб. в 1903-1905 г. (Святловский 1911: 82-83), то выигрыш крестьян составит 248%, так как надельная земля по ценам 1903-1905 гг. стоила в 3.48 раз больше, чем крестьяне за нее заплатили. Правда, вместе с ростом земельных цен, повышались цены на все товары; и реальный выигрыш или проигрыш крестьян от выкупной операции зависел от того, насколько выросли цены на землю, на сельскохозяйственные и на промышленные товары. Если земельные и хлебные цены обгоняли цены промышленных товаров, то крестьяне выигрывали, если отставали, то проигрывали. Кроме того, оптимальная оценка успешности выкупной операции будет сделана в том случае, если учитывать те цены, по которым крестьяне реально выкупали землю. К сожалению, такой информацией о земельных ценах мы не располагаем. Но известно, что с 1854-1858 гг. по 1903-1905 гг. в среднем по Европейской России земельные цены выросли в 7.33 раза (Святловский 1911: 82-83), общий индекс цен – в 1.26 раза, цены на сельскохозяйственные продукты - в 1.38 раз, а на промышленные товары понизились на 28% . Поскольку земельные цены существенно обгоняли цены на все другие товары, хлебные цены обгоняли промышленные, действительный выигрыш от выкупной операции к 1906 г. был больше, чем показывают приведенные расчеты.
Таким образом, оценка выгодности выкупной операции зависит от того, какие земельные цены учитывать и за какие годы. Выкупная оценка надельной земли в 1860-1870-е гг. в большинстве случаев была выше ее потенциальной стоимости на рынке, но с 1880–х гг., особенно после понижения на 27% выкупной суммы, – стала ниже. Выгоды для крестьян от выкупной операции со временем увеличивались вместе со стремительным повышением земельных цен, которые в 5.8 раза обгоняли общий индекс цен. В конечном итоге бывшие помещичьи (и тем более все другие категории крестьян) выиграли от выкупной операции, несмотря на завышенную оценку стоимости надельной земли и платеж 6% годовых за полученный от государства ипотечный кредит вместо обычных 4% на земельные ссуды (Дружинин 1978: 73).

Уменьшение налогового бремени в пореформенное время
Важнейшим фактором повышения жизненного уровня трудящихся была налоговая политика правительства. Рабочие налогов не платили, а обремененность налогами крестьянства уменьшилась, благодаря тому, что в пореформенное время в налоговой политике произошло три важных изменения. Во-первых, к платежу прямых налогов были привлечены группы населения, прежде от них освобожденные: дворяне и чиновники, казаки и национальные меньшинства. В то время как в дореформенное время прямые налоги платили только крестьяне и мещане (подушную подать), а купцы – гильдейские пошлины. Из привилегированных сословий лишь помещики были привлечены к уплате незначительных губернских земских сборов в 1853 г. (Миронов 2003б: Т. 1. С. 94-95; Шацилло 2003: 345-383; Захаров, Петров, Шацилло 2006: 222-231).
Во-вторых, с 1860-х гг. российская налоговая система стала переходить с подушного принципа на подоходный, в результате чего тяжесть налогового бремени перемещалась с бедных на зажиточные слои населения. По расчету, сделанному в Министерстве финансов в 1859 г., «высшие классы», или неподатные сословия, обеспечивали поступление в казну 17 % доходов (главным образом за счет косвенных налогов), а «низшие классы», или податные сословия – 76 %; 7 % государственных доходов приносили монетная, горная и другие регалии и государственное имущество. В 1887 г., по расчету известного финансиста Н. П. Яснопольского, эти источники доходов соотносились как 38:55:7 (для сравнения в Великобритании это соотношение составляло 52:40:8, во Франции – 49:30:21, в Пруссии – 30:29:41). Из общей суммы собственно налогов (без регалий) на высшие классы в 1859 г. приходилось 18 %, на низшие – 82 %, а в 1887 г. соответственно – 41 % и 59 %. Другими словами, тяжесть налогов для высших классов увеличилась почти в 2,3 раза (Яснопольский 1890: 27-31). Эта тенденция в дальнейшем усиливалась.
В-третьих, в налоговой системе значение косвенного обложения повышалось. Но благодаря этому податное бремя еще более сместилось с крестьянства на относительно зажиточные городские слои, так как косвенные налоги ложились главным образом на горожанина ( Шацилло 2003: 376). Спички, нефть, табак, сахар и даже водка потреблялись в большей степени в городе. Например, питейный доход с сельского населения в 1901 г. дал в государственный бюджет 143,9 млн руб. (Анфимов 1984: 110-111) из 476,3 млн руб. общего питейного дохода этого года (Ежегодник МФ 1912: 296, 323), т. е. 30,2 %; в 1912 г. соответственно – 256,3 млн руб. (Петров 2002: 390, 406; Захаров, Петров, Шацилло 2006: 249-262) из 953 млн руб. (Стат. ежегодник 1915: XII-й отдел. С. 15), т. е. 26,9 %. В целом, в 1901 – 1912 гг. на долю крестьянства приходилось лишь 32 % всех налогов и платежей (Анфимов 1964: 502), а его доля в населении превышала 83 % (Миронов 2003б: Т.1. С.130). Норма обложения у крестьян к началу ХХ в. резко понизилась и стала в 3,6 раза меньше, чем у горожан.
Отсюда, конечно не следует, что деревня была обложена налогами слабее, чем город. Для ответа на вопрос, чье налоговое бремя – горожан или селян – было тяжелее, необходимо знать платежеспособность тех и других, а также и остаток средств после уплаты налогов. Скорее всего, для состоятельных горожан, которые только и платили налоги, ибо с заработной платы налоги не взимались, налоги были менее обременительными, так как их доходы в абсолютном значении были намного выше, чем у крестьян. Этот вопрос требует специального изучения. Однако смещение податного бремени с бедных на зажиточные слои населения и повышение значения косвенного обложения должно было иметь два следствия: на покрытие прямых налогов в пореформенный период крестьяне стали расходовать меньше, а на поддержание биостатуса – больше. Проверим эти гипотезы путем сравнения тяжести прямых налогов в канун отмены крепостного права и в конце ХIХ – начале ХХ в. Соответствующие данные для 1850-х гг. были приведены выше, а для пореформенного времени воспользуемся обобщением опубликованных бюджетных обследований последней четверти ХIХ в. Сводка включает сведения о 70 хозяйствах крестьян-кустарей и о 1 717 хозяйствах крестьян-земледельцев, в которых проживало 14 244 человека обоего пола; она охватывает 13 губерний Европейской России. Натуральная часть бюджета, на которую приходилось в доходной части 45 %, а в расходной – 46 %, выражена в деньгах по соответствующим ценам (см. табл. 13, 14).

Таблица 13. Доходы на одно хозяйство по результатам бюджетных обследований в 1877 – 1900 гг. в 13 губерниях Европейской России


Подсчитано по: (Материалы Комиссии 1903: Ч. 1. С. 35–39; Ч. 3. С. 14, 39–41, 132-134).


Источники указаны в примечании к табл. 13.

Бюджетные данные по 11 губерниям следует признать репрезентативными: в 1901 г. средний доход от сельского хозяйства по 50 губерниям Европейской России равнялся 30,30 руб. на душу населения (Анфимов 1964: 489-505; Анфимов 1984: 110-111), а по 13 губерниям – 31,3 руб., от промыслов по 50 губерниям – 12 руб. (Материалы Комиссии 1903: Ч. 1. С. 219), a по 13 губерниям – 11 руб. Теперь сравним, как изменилось соотношение доходов и платежей в середине и конце ХIХ в. (см. табл. 15).



* Взвешено по числу губерний.
** Средняя арифметическая для всех хозяйств.
Источники указаны в примечаниях к табл. 6, 7, 10, 13.

В 1850-е гг. у казенных и удельных крестьян шести нечерноземных (Владимирской, Костромской, Московской, Нижегородской, Тверской и Ярославской) и двух черноземных губерний (Орловской и Рязанской) налоги и повинности (без косвенных налогов) поглощали 11,2 % дохода, а у помещичьих крестьян Московской, Тверской, Орловской и Рязанской губерний – 30,7 %, в среднем – 17,4 % доходов , в то время как в конце ХIХ в. у всех крестьян в целом – лишь 5,7 % доходов. Даже у бывших казенных и удельных крестьян с низкой нормой обложения бремя повинностей к концу ХIХ в. уменьшилось почти в 2 раза. Однако после крестьянской реформы у бывших государственных и удельных крестьян повинности в абсолютном значении увеличились (с 2,60 до 3,07 руб.), а уменьшение их тяжести (относительно доходов) произошло за счет увеличения доходов, в том числе вследствие повышения хлебных цен. У бывших помещичьих крестьян платежи уменьшились не только абсолютно (с 6,58 до 3,07 руб.), но и относительно главным образом благодаря отмене владельческих повинностей и замене их более легкими государственными платежами. В результате Великих реформ все категории крестьян были унифицированы в правовом и фискальном отношениях, благодаря чему максимально выиграли именно помещичьи крестьяне, как наиболее угнетенные до реформ.
Еще один важный вопрос: когда произошло понижение платежей? Они уменьшались дважды – сначала в 1860-е гг. в результате крестьянской реформы при переходе на выкуп, второй раз в 1882 г. благодаря понижению выкупных платежей. С 1 июля 1882 г. выкупные платежи уменьшились на 27 %, соответственно, их годовой оклад на двор – с 15,31 до 11,22 руб. или на 4,09 руб. (Понижение выкупного платежа 1885: 110-111) В крестьянских бюджетах, составленных после 1881 г., на хозяйство приходилось 24,5 руб. всех платежей в год, значит, до понижения выкупа – 28,59 руб. В таком случае, после перехода на выкуп и до 1881 г., все прямые налоги и повинности поглощали примерно 6,6 % общего дохода крестьянского хозяйства (после понижения выкупных платежей – 5, 7 %). Таким образом, хотя понижение выкупных платежей было в абсолютном значении довольно значительным, не оно было главной причиной понижения тяжести налогообложения, а переход на выкуп.
При всей ориентировочности сделанных расчетов очевидно, что в пореформенное время норма обложения крестьян прямыми налогами и повинностями (без косвенных налогов и пошлин) уменьшилась. Однако уменьшилось и общее бремя обязательных платежей у крестьянства. В 1850-е гг. в расчете на душу населения прямые налоги и повинности поглощали 20,5 % доходов крестьянства, косвенные налоги – 15,8 %, пошлины – 2,3 % (Шацилло 2003: 358), все платежи – 38,6 %. В 1900 – 1901 гг. прямые и косвенные налоги, а также все платежи (включая выкупные и арендные за вненадельную землю) равнялись 8,71 руб., доход от сельского хозяйства в год – 30,30 руб. (Анфимов 1964: 489-505; Анфимов 1984: 110-111) , от промыслов – 12 руб. (Материалы Комиссии 1903: Ч. 1. С. 219), общий доход – 42,30 руб. на душу населения в год . Всего на покрытие всех налогов и платежей в 1901 г. уходило 20,6 % доходов – на 18 % меньше, чем накануне эмансипации. В 1912 г. прямые и косвенные налоги и все платежи с крестьянства равнялись 6,26 руб. на душу населения и составляли 14,6 % к их доходу (Анфимов 1964: 489-505; Анфимов 1984: 110-111; Петров 2003: 404-407) . Значит, к 1913 г. бремя налогов и платежей понизилось, вероятно, благодаря отмене выкупных платежей, еще на 6 %.
Таким образом, налоговый пресс на крестьянство в пореформенное время уменьшился, а чистый остаток после оплаты налогов возрос. Комиссия по исследованию благосостояния сельского населения констатировала в 1903 г.: «Нельзя не остановить внимания на сравнительной незначительности расхода на повинности, тяжестью коих часто объясняется неблагоприятное положение крестьянского хозяйства. Обозрение бюджетов приводит, напротив, к заключению, что повинности в крестьянском бюджете играют роль далеко не преимущественную и что центр тяжести расходного бюджета лежит на издержках на пищу и хозяйство» (Материалы Комиссии 1903: Ч. 3. С. 134).
Следует отметить, что в расчетах тяжести налогообложения крестьянства, сделанных как в дореволюционное, так и в советское время, допускалось три натяжки: 1) не в полной мере учитывались доходы крестьян (из-за невозможности полного учета), 2) выкупные платежи за землю принимались за налог, 3) все пошлины (канцелярские судебные, гербовые и т.д.) и сборы с цены товаров приравнивались к налогам без учета их факультативности.
В начале ХХ в. земледелие давало крестьянам менее половины дохода, промыслы по разным оценкам – 22 – 28 % (Анфимов 1984: 110-111; Материалы Комиссии 1903: Ч. 1. С. 219), доходы от скотоводства, огородничества, пчеловодства, рыболовства, собирательства, общинной собственности по бюджетным данным – 22 % (см. табл. 13). Учесть дополнительные доходы было практически невозможно, потому что крестьяне их скрывали, в то время как величина повинностей, как правило, была всем известна и потому соответствовала действительности.
Выкупные платежи за полученную крестьянами землю в результате реформы 1860-х гг. не могут считаться налогом, так как шли на покрытие кредита, полученного крестьянами от государства, за купленную землю. Как бы ни оценить величину и справедливость выкупа, его нельзя считать налогом ни по существу, ни по форме. Это все равно, что в настоящее время принимать за налог платеж за купленную в кредит землю или квартиру. При переводе на выкуп крестьяне при отказе от полного надела получали четверть его бесплатно (таких было около 500 тыс. ревизских душ). Выкупные платежи стали обязательными с 1881 г., несмотря на это, крестьяне в любое время могли отказаться от выкупных платежей при условии отказа от надельной земли. На долю выкупных платежей в налоговых поступлениях в бюджет в 1885 – 1905 гг. приходилось от 8 до 16 % (Ежегодник МФ 1986: 66; Ежегодник МФ 1900: 46; Ежегодник МФ 1907: 40).
Косвенные налоги, в отличие от прямых, носят факультативный характер. Конечно, керосин, ситец, чай, сахар стали в начале ХХ в. предметами первой необходимости и без них было не обойтись. А как быть с водкой и табаком, на долю которых приходилось 62,1 % всех косвенных налогов? Действительно, в международной статистике их традиционно принято относить к косвенным налогам, но ведь нужно учитывать национальную специфику и масштабы потребления алкоголя и табака в разных странах. Некоторые пошлины (почтовые, телеграфные, судебные и др.) представляли собой плату за определенные действия и услуги со стороны государственных органов, поэтому их некорректно относить к налогам, их следовало бы дифференцировать и вычесть из общей суммы всех пошлин, на долю которых в структуре налогов приходилось 8,6 % в 1855 г. и 11 % в 1913 г. (Шацилло 2003: 390).
Все указанные натяжки приводят к преувеличению тяжести налогов в России, которые, несмотря на это, по мировым стандартам не были чрезмерно тяжелыми (см. табл. 16).


Источник: (Микеладзе 1928: 150–152).

Как видно из данных табл. 16, в России норма обложения была весьма умеренной, ниже, чем в большинстве развитых стран. В литературе фигурируют разные данные об уровне обложения, что обусловлено прежде всего различными оценками национального дохода. Например, согласно А. Л. Вайнштейну норма обложения для России в 1913 г. равнялась 13,5 %. Это явно завышенная цифра вызвана тем, что автор занизил чистый национальный доход на душу населения (83,3 руб.) (Вайнштейн 1924: 127; Петров 2003: 402). П. В. Микеладзе принял национальный доход за 101,4 руб., что ближе к наиболее точной оценке П. Грегори – 118,5 руб. (Грегори 2003: 237). Если за основу взять данные Грегори, то норма обложения в России понизится до 9,5 %, и тогда лишь в США и Индии норма обложения будет ниже .

О ЧЕМ ГОВОРЯТ НЕДОИМКИ
Часто наличие недоимок рассматривается исследователями в качестве аргумента тяжелого положения податного населения. Однако это ненадежный критерий. Недоимки являлись обязательным спутником крестьянской и мещанской жизни ХVIII – начала ХХ в. (Чечулин 1906: 142-146; Руковский 1862: 183-213), потому что крестьяне и мещане не торопились платить подати даже тогда, когда они располагали средствами для этого. Во-первых, казенные недоимки регулярно прощались верховной властью в ХVIII – первой половине ХIХ в. То же продолжалось и в пореформенное время: за 1862 – 1906 гг. только крестьянам их было прощено на 58,5 млн руб. или 3,8 % от общей суммы выплат крестьян за эти годы (Кованько 1914: Приложение 4, табл. 4 и приложение 5, табл. 1). Почти всегда новый монарх при вступлении на престол полностью или в значительной степени прощал накопившиеся долги, о чем населению было прекрасно известно. Во-вторых, наличие недоимок препятствовало повышению налогов и повинностей, так как всегда выдвигалось налогоплательщиками как доказательство напряженности их средств и, самое важное, принималось властями во внимание (Материалы Комиссии 1903: Ч. 3. С. 235). В 1809 г. Департамент уделов решил возвысить оброки с удельных крестьян, но по договоренности с налогоплательщиками, полагая, что они добровольно на это согласятся, так как находились в существенно лучшем положении сравнительно с казенными крестьянами, у которых только что увеличили оброки, не говоря уже о помещичьих. Однако крестьяне не стали добровольно повышать оброки, мотивируя отказ наличием недоимок. Пришлось оброки увеличивать принудительно, принимая во внимание недоимочность: за теми селениями, которые имели значительные долги, сохранялись старые оклады, а тем, которые их не имели, устанавливались новые, повышенные. Со временем оброки были увеличены у всех, но недоимщики получили отсрочку (История уделов 1901: 80-87). Такое отношение к росту повинностей было общим для всех категорий крестьян. При повышении окладов управители и владельцы учитывали недоимки, так как не имели других надежных критериев для оценки благосостояния. Конечно, всегда были несостоятельные крестьяне, но также всегда под личиной неплатежеспособных скрывалось много лиц, могущих вовремя платить налоги и повинности. Вообще, по свидетельству осведомленных современников, крестьянин предпочитал прибедняться, а не выставлять свое благосостояние .
На 1849 г. имеются сведения о налогах, повинностях и недоимках казенных, помещичьих крестьян и мещан по 44 губерниям Европейской России (см. табл. 17).



* Натуральные повинности одинаковы для всех категорий крестьян; переведены в денежную форму.
** Денежные и натуральные повинности.
Источник: (РГИА 1850: 22 – 27). В Симбирской губернии не было казенных крестьян, в Лифляндской и Эстляндской существовала особая система налогов, по Бессарабской губернии отсутствуют сведения.

Как показывает корреляционный анализ, зависимости между величиной платежей и недоимочностью (отношением недоимок к сумме платежей) нет. Для помещичьих крестьян и мещан коэффициенты корреляции невелики и статистически незначимы (соответственно 0,01 и 0,12); для казенных крестьян коэффициент получился статистически значимым, но незначительным по величине и отрицательным – (-)0,34, что свидетельствует о парадоксальной обратной связи между недоимками и платежами: недоимка была меньше в тех губерниях, где налоги и повинности были больше.
В пореформенное время недоимки также росли быстро и систематически: в 1875 г. только казенные недоимки составляли 29,1 млн руб. или 22 % к среднему годовому окладу, в 1880 г. – соответственно 48,3 млн руб. и 36 %, в 1900 г. – 118,7 млн руб. и 119 % (Материалы Комиссии 1903: Ч. 1. С. 290 – 291). Эти данные использовались экономистами, публицистами и чиновниками как доказательство «надорванной платежеспособности», обеднения и кризиса деревни (Шванебах 1903: 145-147, 168-169; Материалы Комиссии 1903: Ч. 3. С. 235). Есть, однако, странности в распределении недоимок между различными категориями крестьянства и в аккуратности уплаты разных платежей. К началу ХХ в. больше всего недоимок накопилось у бывших удельных крестьян – 152 % от оклада, затем у бывших государственных – 143 % от оклада, наконец, у бывших помещичьих – 96 % оклада, т. е. недоимка у последних была в 1,5 раза меньше, несмотря на то что они освобождались от крепостного права на самых тяжелых сравнительно с другими категориями крестьянства условиях (Материалы Комиссии 1903: Ч. 3. С. 251). Вторая несообразность состояла в том, что крестьяне довольно исправно платили выкупные платежи: средние ежегодные недоимки по выкупным платежам за землю в последние 20 лет их существования, с 1885 – 1889 по 1900 – 1904 гг., уменьшились даже у бывших помещичьих крестьян с 2,5 млн до 1,3 млн – в 1,9 раза (Кованько 1914: Приложение 4, табл. 4 и приложение 5, табл. 1). Получается, что, с одной стороны, исправнее всего платили подати самые необеспеченные и хуже всего наиболее состоятельные категории крестьянства, с другой – для выкупа земли находились деньги, а для уплаты налогов – нет.
Понижение выкупных платежей в 1882 г. произошло под влиянием недоимок, которых накопилось на 22,2 млн. руб., что составляло 81,5 % от оклада 1882 г., равного 27,2 млн руб. (Отчет Государственного банка 1892: Прил. 21, 22. С. 34–35, 46). Правительство пыталось бороться с неуплатой разными, в том числе жесткими мерами, но безуспешно. Отдача крестьян в заработки оказалась слишком обременительной для коронной администрации. Продажа имущества разоряла хозяйства. Крестьяне заявляли о непосильности выкупных платежей, отказывались платить налоги. Публицисты, экономисты и чиновники также в один голос говорили о несоответствии повинностей надельной земле, о пауперизации деревни и предлагали снижение налогов (Дружинин 1987: 387-319). Но это не соответствовало действительности: с 1861 – 1865 гг. по 1876 – 1880 гг. средний рост взрослых мужчин в России увеличился на 3 см, что могло произойти только в результате улучшения базисных условий жизни, в том числе питания, а это было невозможно без повышения уровня жизни. Тем не менее, крестьяне убедили образованное общество и правительство, что их положение невыносимо и добились понижения платежей.
Приведенные факты показывают, что недоимочность вряд ли можно считать надежным показателем благосостояния. С этим согласны Дж. Симмс, Г. М. Гамбург, Ст. Хок (Simms 1977: 385; Hamburg 1978: 485; Хок 1996: 29–33). Недоимки – это своеобразная защита, это оружие, эффективно использовавшееся крестьянами (как, впрочем, и мещанами) в борьбе против увеличения налогов и повинностей.
Таким образом, весь ХIХ и начало ХХ в. в России отмечены ростом сельскохозяйственного производства и доходов крестьянства и снижением налогового бремени, что вело к повышению уровня жизни. Эта позитивная для крестьянства тенденция особенно заметной была после Великих реформ. Тезис о мальтузианском кризисе в России XIX - начала XX в. не находит подтверждения и, на наш взгляд, должен быть пересмотрен.

Библиография



Анфимов, А. М. (ред.) 1998. Крестьянское движение в России в 1901 – 1904 гг.: Сборник документов. М.: Наука.
Анфимов, А. М. 1962. Российская деревня в годы мировой войны (1914 – февраль 1916 г.). М.: Изд-во социально-экономической литературы.
Анфимов, А. М. 1964. Налоги и земельные платежи крестьян Европейской России в начале ХХ в. (1901 – 1912 гг.) // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1962 г. Минск
Анфимов, А. М. 1980. Крестьянское хозяйство Европейской России: 1881 – 1904 гг. М.: Наука.
Анфимов, А. М. 1984. Экономическое положения и классовая борьба крестьян Европейской России: 1881 – 1904 гг. М.: Наука.
Анфимов, А. М. 2002. П. А. Столыпин и российское крестьянство. М.: ИРИ РАН.
Баранович, А. И. и др. (ред.) 1957а. Очерки истории СССР: Россия во второй четверти ХVIII в. М.: Изд-во АН СССР.
Баранович, А. И. и др. (ред.) 1957б. Очерки истории СССР: Россия во второй половине ХVIII в. М.: Изд-во АН СССР.
Брокгауз и Ефрон 1895, 1897. Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона: В 41 т. СПб.: Брокгауз-Ефрон. Т. 32, 39
Буняковский, В. Я. 1865. Опыт о законах смертности в России и о распределении православного народонаселения по возрастам // Приложение к 8-му т. Записок имп. Академии наук. № 6.
Вайнштейн, А. Л. 1924. Обложение и платежи крестьянства в довоенное и революционное время. М.: Изд-во кн. скл. "Экономист" НКФ.
Вайнштейн, А. Л. 2000. Избранные труды: В 2 кн. М.: Наука. Кн. 1.
Валк, С. Н. (ред.) 1961. Крестьянское движение в России в 1796 – 1825 гг.: Сборник документов. М.: Изд-во соц.-экон. литературы.
[Верхопятницкий, Д.] 1923. Тяжесть налогов довоенного и настоящего времени для крестьянского населения Новгородской губернии. Новгород: Губсоюз.
Горская, Н. А. 2006. Русская феодальная деревня в историографии ХХ века. М.: Памятники ист. мысли.
Грегори, П. 2003. Экономический рост Российской империи (конец XIX – начало XX в.): Новые подсчеты и оценки. М.: Росспэн.
Давыдов, М. А. 2003. Очерки аграрной истории России в конце ХIХ – начале ХХ в. М.: РГГУ.
Дружинин, Н. М. 1978. Русская деревня на переломе: 1861 – 1880 гг. М.: Наука.
Дружинин, Н. М. 1946. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева: В 2 т. Т. 1. М.; Л.: Изд-во АН СССР.
Дружинин, Н. М. 1958. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева. Т. 2. М.: Наука.
Дружинин, Н. М. 1987. Избранные труды: Социально-экономическая история России. М.: Наука.
Дубровский, С. М. 1963. Столыпинская земельная реформа: Из истории сельского хозя ства и крестьянства России в начале ХХ в. М.: АН СССР.
Дубровский, С. М. 1975. Сельское хозяйство и крестьянство России в период империализма. М.: Наука.
Егиазарова, Н. А. 1959. Аграрный кризис конца ХIХ века в России. М.: АН СССР.
Ежегодник, МФ 1886. Ежегодник Министерства финансов. Вып. XVII. СПб.: В. С. Балашов.
Ежегодник, МФ 1900. Ежегодник Министерства финансов. Вып. 1899 года. СПб.: В. Кишбаум.
Ежегодник, МФ 1907. Ежегодник Министерства финансов. Вып. 1906/07 года. СПб.: Министерство финансов.
Ежегодник, МФ 1912. Ежегодник Министе ства финансов. Выпуск 1912 года. СПб.: Министерство финансов.
Ершов, Г. 1885. Понижение выкупного платежа по указу 28-го декабря 1881 года: Статистические таблицы (Статистический временник Российской империи. Серия 3. Вып. 5. СПб.).
Зайончковский, П. А. 1958. Проведение в жизнь крестьянской реформы 1861 г. М.: Соцэкгиз.
Зайончковский, П. А. 1961. Советская историография реформы 1861 г. // Вопросы истории. № 2.
Зайончковский, П. А. 1968. Отмена крепостного права в России. 3-e изд. М.: Просвещение.
Зайончковский, П. А. (ред.) 1968. Крестьянское движение в России в 1870 – 1880 гг.: Сборник документов. М.: Наука.
Захаров, В. Н., Петров, Ю. А., Шацилло, М. К. 2006. История налогов в России: IХ – начало ХХ в. М.: Росспэн.
Зорин, А. Н. 2001. Города и посады дореволюционного Поволжья: Историко-этнографическое исследование населения и поселенческой структуры городов российской провинции второй половины ХVI – начала ХХ в. Казань: Изд-во Казанского университета.
Игнатович, И. И. 1925. Помещичьи крестьяне накануне освобождения. 3-е изд. Л.: Мысль.
Игнатович, И. И. 1963. Крестьянское движение в России в первой четверти ХIХ века. М.: Изд-во соц.-эк. литературы.
История СССР 1967-1968. История СССР с древнейших времен до наших дней. В двух сериях, в 12 томах. Первая серия. М.: Наука.
История уделов 1901. История уделов за столетие их существования. 1797 – 1897. Т. 2. СПб.: Главное управление уделов.
Кабештов, И. М. 2006. Моя жизнь и воспоминания, бывшего до шести лет дворянином, потом двадцать лет крепостным // Воспоминания русских крестьян ХVIII – первой половины ХIХ века / Вступ. статья, сост. В. А. Кошелева. М.: Новое литерат. обозрение.
Кабузан, В. М. 1971. Изменения в размещении населения России в ХVIII – первой половине ХIХ в. М.: Наука.
Кауфман, А. А. 1908. Аграрный вопрос в России. Ч. 1. Земельные отношения и земельная политика. М.: И. Д. Сытин.
Кафенгауз, Б. Б. (ред.) 1954. Очерки истории СССР: Россия в первой четверти ХVIII в. М.: Изд-во АН СССР.
Кащенко, С. Г. 1995. Реформа 19 февраля 1861 года на Северо-Западе России: Количественный анализ массовых источников. М.: Мосгорархив.
Китанина, Т. М. 1978. Хлебная торговля России в 1875 – 1914 гг.: Очерки правительственной политики. Л.: Наука.
Ковальченко, И. Д. 1967. Русское крепостное крестьянство в первой половине ХIХ в. М.: Изд-во Моск. ун-та.
Ковальченко, И. Д., Милов Л. В. 1966. Об интенсивности оброчной эксплуатации крестьян центральной России в конце XVIII – первой половины XIX в. // История СССР. № 4.
Кованько, П. 1914. Реформа 19 февраля 1861 года и ее последствия с финансовой точки зрения (Выкупная операция 1861 – 1907 гг.). Киев: Н. К. Корчак-Новицкий.
Копанев, А. И. (ред.) 1994. История крестьянства Северо-Запада России: Период феодализма. СПб.: Наука.
Ленин В. И. 1958. Развитие капитализма в России: Процесс образования внутреннего рынка для крупной промышленности (1899 г.) // Ленин В. И. Полн. собр соч. 5-е изд. В 55-ти т. М.: Политиздат. Т. 3.
Литвак, Б. Г. 1960. Советская историография реформы 19 февраля 1861 г. // История СССР. № 6.
Литвак, Б. Г. 1961. О некоторых спорных вопросах реализации реформы 1861 г. // Исторические записки. Т. 68.
Литвак, Б. Г. 1962. Важнейшие итоги и задачи изучения падения крепостного права в России // Вопросы истории. № 1.
Литвак, Б. Г. 1972. Русская деревня в реформе 1861 года: Черноземный центр, 1861 – 1895 гг. М.: Наука.
Литвак, Б. Г. 1991. Переворот 1861 года в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива. М.: Изд-во политической литературы.
Лосицкий, А. Е. 1906. Выкупная операция. СПб.: Дело.
Лященко, П. И. 1908. Очерки истории аграрной эволюции России. СПб.: Мин-во финансов.
Лященко, П. И. 1952. История народного хозяйства СССР. 3-е изд. М.: Гос. изд-во политической литературы. Т. 1.
Материалы для статистики 1858, 1861, 1871. Материалы для статистики России, собираемые по ведомству Государственных имуществ. Вып. 1, 4, 5. СПб.: Мин-во гос. имуществ.
Материалы Комиссии 1903. Материалы высочайше учрежденной 16 ноября 1901 г. Комиссии по исследованию вопроса о движении с 1861 г. по 1901 г. благосостояния сельского населения среднеземледельческих губерний сравнительно с другими местностями Европейской России: В 3 ч. СПб.: П. П. Сойкин.
Микеладз , П. В. Тяжесть обложения в иностранных государствах в 1913 и 1925 – 26 гг. // Гензель П. П. и др. Налоговое бремя в СССР и иностранных государствах: (Очерки по теории и методологии вопроса). М.: Финансовое изд-во НКФ СССР, 1928.
Милов, Л. В. 1965. Исследование об «Экономических примечаниях» к Генеральному межеванию (К истории русского крестьянства и сельского хозяйства второй половины ХVIII в.). М.: Изд-во Московского ун-та.
Милов, Л. В. 1998. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М.: Наука.
Милов, Л. В. (ред.) 2006. История России ХVIII – ХIХ вв.: Учебное пособие для вузов. М.: Эксмо.
Миронов, Б. Н. 1985. Хлебные цены в России за два столетия (XVIII – XIX вв.). Л.: Наука.
Миронов, Б. Н. 2002. Кто платил за индустриализацию: экономическая политика С. Ю. Витте и благосостояние населения в 1890 – 1905 гг. по антропометрическим данным // Экономическая история. Ежегодник, 2001. М.: Росспэн.
Миронов, Б. Н. 2003а. Цены и зарплата в Петербурге за три века // Санкт-Петербург в зеркале социологии / В. В. Козловский (ред.). СПб.: Социологическое общество им. М. М. Ковалевского.
Миронов, Б. Н. 2003б. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства: В 2 т. 3-е изд. СПб.: Дм. Буланин. Т. 2.
Нарочницкий, А. Л. (ред.) 1978. Изучение отечественной истории в СССР между ХХIV и ХХV съездами КПСС. Вып. 2. Дооктябрьский период. М.: Наука. < R>Неупокоев, В. И. 1987. Государственные повинности крестьян Европейской России в конце XVIII – начале XIX века. М.: Наука.
Нефедов, С. А. 2005. Демографически-структурный анализ социально-экономической истории России. Конец XV – начало XX века. Екатеринбург: Уральский гос. горный ун-т.
Нечкина, М. В. (ред.) 1955. История СССР. Т. 2. 3-е изд. М.: Госполитиздат.
Нечкина, М. В. (ред.) 1963, 1966, 1985. Очерки истории исторической науки в СССР. Т. 3, 4, 5. М.: Наука.
Нифонтов, А. С. 1974. Зерновое производство России во второй половине XIX века: По материалам ежегодной статистики урожаев Европейской России. М.: Наука.
Новосельский, А. А. , Устюгов, Н. В. (ред.). 1955. Очерки истории СССР: Пер од феодализма: ХVII в. М..
Обручев, Н. Н. (ред.) 1871. Военно-статистический сборник. Вып. 4. Россия. Отд. 2. СПб.: Военная типография.
Общий свод 1905. Общий свод по империи результатов разработки данных первой всеобщей переписи населения, произведенной 28 января 1897 г. СПб.: Н. Л. Ныркин. Т. 1.
Окладников, А. П. (ред.) 1982. Крестьянство Сибири в эпоху феодализма. Новосибирск: Наука.
Окладников, А. П. (ред.) 1983. Крестьянство Сибири в эпоху капитализма. Новосибирск: Наука.
Окунь, С. Б. (ред.) 1962. Крестьянское движение в России в 1850 – 1856 гг.: Сборник документов. М.: Изд-во соц.-экон. литературы.
Отчет Государственного банка 1892. Отчет Государственного банка по выкупной операции с открытия выкупа по 1 января 1892 г. СПб.: Департамент окладных сборов Министерства финансов.
Павленко, Н. И., Андреев, И. Л., Федоров, В. А. 2007. История России с древнейших времен до 1861 года: Учебник для вузов. 4-е изд. М.: Высшая школа.
Павленко, Н. И., Кобрин, В. Б., Федоров, В. А. 1989. История СССР с древнейших времен до 1861 года. М.: Просвещение.
Первушин, С. А. 1925. Хозяйственная конъюнктура: Введение в изучение динамики русского народного хозяйства за полвека. М.: Экономическая жизнь.
Першин, П. Н. 1966. Аграрная революция в России. Кн. 1. От реформы к революции. М.: Наука.
Петров, Ю. А. 2003. Налоги и налогоплательщики в России начала ХХ в. // Экономическая история. Ежегодник 2002. М.: Росспэн.
Покровский, М. Н. 1907. Крестьянская реформа // История России в ХIХ веке. [M.]: Изд-во А. и И. Гранат. Т. 3.
Покровский, М. Н. 1934. Русская история с древнейших времен. М.: Гос. соц.-экон. изд-во. Т. 4.
Понижение выкупного платежа 1885. Понижение выкупного платежа по указу 28-го декабря 1881 года // Статистический Временник Российской империи. Серия 3. Вып. 5. СПб.
РГИА 1850. Российский гос. исторический архив. Ф. 869. Милютины. Оп. 1. Д. 789. Таблицы к Статистическому атласу, составленному в Министерстве внутренних дел. 1850 г.
Рожков, Н. А. 1902. Город и деревня в русской истории. СПб.: И. Н. Скороходов.
Рожкова, М. К. (ред.) 1959. Очерки экономической истории России первой половины ХIХ в. / М.: Издательство социально-экономической литературы.
Розенберг, В. 1904. Из хроники крестьянского дела // Очерки по крестьянскому вопросу / А. А. Мануилов (ред.). М.: Д. С. Сабашниковы.
Рубинштейн, Н. Л. 1957. Сельское хозяйство России во второй половине XVIII в.: (Историко–экономический очерк). М.: Гос. изд-во полит. литературы..
Руковский, И. П. 1862. Историко-статистические сведения о подушных податях. СПб.: В. Безобразов.
Рындзюнский, П. Г. 1961. О мелкотоварном укладе в России ХIХ века // История СССР. № 2.
Рындзюнский, П. Г. 1966. Об определении интенсивности оброчной эксплуатации крестьян Центральной России конце XVIII – первой половине XIX в. (о статье И. Д. Ковальченко и Л. В. Милова) // История СССР. № 6.
Рындзюнский, П. Г. 1967. Вымирало ли крепостное крестьянство перед реформой 1861 г.? // Вопросы истории. № 7.
Рындзюнский, П. Г. 1978. Утверждение капитализма в России: 1850 – 1880 гг. М.: Наука.
Рындзюнский, П. Г. 1983. К изучению динамики численности крепостного населения в дореформенной России // История СССР. № 1.
Рындзюнский, П. Г. 1983. Крестьяне и город в капиталистической России второй половины XIX века: (Взаимоотношения города и деревни в социально-экономическом строе России). М.: Наука.
Святловский, В. В. 1911. Мобилизация земельной собственности в России (1861-1908 гг.). СПб.: Акц. об-во тип. дела.
Семевский, В. И. 1903. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II. СПб.: М. М. Стасюлевич. Т. 1.
Стат. ежегодник 1915. Статистический ежегодник России. 1914 г. Пг.: Штаб Петроградского военного округа.
Столетие 1902-1904. Столетие Военного министерства. 1802 – 1902: В 13 т. СПб.: М. О. Вольф.
Струмилин, С. Г. 1954. История черной металлургии. Т. 1. Феодальный период (1500-1860 гг.). М.: Изд-во АН СССР.
Тарновский, К. Н. 1965. Проблемы аграрной истории России периода империализма в советской историографии (1917 – нач. 1930-х гг.) // Исторические записки. Т. 78.
Тарновский, К. Н. 1990. Социально-экономическая история России: начало ХХ в.: Советская историография середины 50-х – 60-х годов. М.: Наука.
Удальцова, З. В. (ред.) 1986а. История крестьянства в Европе: Эпоха феодализма. Т. 2. М.: Наука.
Удальцова, З. В. (ред.) 1986б. История крестьянства в Европе: Эпоха феодализма. Т. 3. М.: Наука.
Федоров, В. А. 1974. Помещичьи крестьяне Центрально-промышленного района России конца XVIII – первой половины XIX в. М.: Изд-во Московского ун-та.
Федоров, В. А. 1980. Крестьянское движение в Центральной России, 1801 – 1860: (По материалам центрально-промышленных губерний). М.: Изд-во Московского ун-та.
Федосов, И. А. (ред.) 1987. История СССР: ХIХ – начало ХХ в. 2-е изд. Высшая школа.
Финн-Енотаевский, А. 1911. Современное хозяйство России (1890 – 1910 гг.). СПб.: М. И. Семенов.
Ходский, Л. В. 1891. Земля и землевладелец: Экономическое и статистическое исследование. СПб.: М. М. Стасюлевич. Т. 2.
Хоз.-стат. материалы 1857. Хозяйственно-статистические материалы, собираемые комиссиями и отрядами уравнения денежных сборов с государственных крестьян. Вып. 2. СПб.: Мин-во гос. имуществ.
Хок, С. Л. 1993. Крепостное право и социальный контроль в России: Петровское, село Тамбовской губернии. М.: Прогресс-Академия.
Хок, С. Л. 1996. Мальтус: рост населения и уровень жизни // Отечественная история. № 2.
Хромов, П. А. 1967. Экономическое развитие России: Очерки экономики России с древнейших времен до Великой Октябрьской революции. М.: Наука.
Хромов, С. С. (ред.) 1982. Изучение отечественной истории в СССР между ХХV и ХХVI съездами КПСС. М.: Наука.
Черепнин, Л. В. (ред.) 1956. История СССР. Т. 1. С древнейших времен до 1861 г. М.: Госполитиздат.
Чечулин, Н. Д. 1906. Очерки по истории русских финансов в царствование Екатерины II. СПб.: Сенатская тип.
Шапиро, А. Л. 1961. Об опасности модернизации истории русского крестьянства ХVII – первой половины ХVIII в. // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1959 / В. К. Яцунский (ред.). Таллинн: АН ЭССР.
Шапиро, А. Л. (руководитель авторского коллектива). 1971. Аграрная история Северо-Запада России ХVII века: Вторая половина ХV – начало ХVI в. Л.: Наука.
Шапиро, А. Л. (руководитель авторского коллектива). 1974. Аграрная история Северо-Запада России ХVI века: Новгородские пятины. Л.: Наука.
Шапиро, А. Л. 1977. Проблемы социально-экономической истории Руси ХIV – ХVI вв. Л.: Изд-во Ленинградского ун-та.
Шапиро, А. Л. 1987. Русское крестьянство перед закрепощением (ХIV – ХVI вв.). Л.: Изд-во Ленинградского ун-та.
Шапиро, А. Л. (руководитель авторского коллектива). 1989. Аграрная история Северо-Запада России ХVII века (население, землевладение, землепользование). Л.: Наука.
Шапкарин, А. В. (ред.) 1959. Крестьянское движение в России в 1890 – 1900 гг.: Сборник документов. М.: Изд-во соц.-экон. литературы.
Шацилло, М. К. 2003. Эволюция налоговой системы России в XIX в. // Экономическая история. Ежегодник 2002. М.: Росспэн.
Шванебах, П. Х. 1903. Наше податное дело. СПб.: М. М. Стасюлевич.
Янин, В. Я. (ред.) 1978. Советская историография а рарной истории СССР (до 1917). Кишинев: Штиница.
Яснопольский, Н. П. 1890. О географическом распределении государственных доходов и расходов в России: Опыт финансово–статистического исследования. СПб.: И. Н. Кушнерев. Ч. 1.
Hamburg, G. M. 1978. The Crisis in Russian Agriculture: A Comment // Slavic Review 37 (3).
Hoch, St. L. 2004. Did Russia’s Emancipated Serfs Pay Too Much for Too Little Land? Statistical Anomalies and Long-Tailed Distribution // Slavic Review 63 (2).
Simms, J. Y. Jr. 1977. The Crisis of Russian Agriculture at the End of the Nineteenth Century: A Different View // Slavic Review 36(3).

См. также: Нефедов С. А.: Реплика на аргументацию Б. Н. Миронова






| Просмотров: 22080

Комментарии (5)
RSS комментарии
1. Написал(а) AK в 20:34 29 сентября 2008 г. - Зарегистрированный
 
 
Василий, только тут таблицы, начиная с 1
Василий, только тут таблицы, начиная с 11-й поехали. Нельзя ли поправить? 
 
ак
 
2. Написал(а) Administrator в 07:28 02 октября 2008 г. - Зарегистрированный
 
 
Василий, только тут таблицы, начиная с 1
пришлось делать скринами, а всё из-за 
1) Слишком большой статьи,  
2) Кривого исходника, что Вы мне прислали.
 
3. Написал(а) AK в 00:52 01 октября 2008 г. - Зарегистрированный
 
 
Ну вот в таком виде я получил текст от М
Ну вот в таком виде я получил текст от Миронова. Но в целом, на мой взгляд, получилось совсем не плохо. Василий, спасибо! 
 
ак
 
4. Написал(а) AK в 22:33 11 октября 2008 г. - Зарегистрированный
 
 
Нефедов С. А.: Реплика на аргументацию Б
Нефедов С. А.: Реплика на аргументацию Б. Н. Миронова 
 
Глубокоуважаемый Борис Николаевич Миронов утверждает, что «весь ХIХ и начало ХХ в. в России отмечены ростом сельскохозяйственного производства и доходов крестьянства и снижением налогового бремени, что вело к повышению уровня жизни… Тезис о мальтузианском кризисе в России XIX - начала XX в. не находит подтверждения и, на наш взгляд, должен быть пересмотрен».  
 
Посмотрим, насколько обоснован этот вывод. Реально, Б. Н. Миронов рассматривает соотношение налогов и доходов лишь в 1780-х, 1850-х и в 1877-1901 гг. Рассмотрим сначала оценку для 1780-х и 1850-х годов.  
 
Эта оценка представляет собой модифицированный за счет уточнения цен вариант оценки Л. В. Милова и И. Д. Ковальченко (Ковальченко, Милов 1966), в свое время подвергнутый жесткой критике П. Г. Рындзюнским (Рындзюнский 1966). Однако П. Г. Рындзынский критиковал эту работу не за неточность в ценах, а за другие, гораздо более существенные погрешности. Одна из них - это то обстоятельство, что величина оброков в конце XVIII века реально неизвестна, так как массовых данных для этого периода нет. Другая погрешность – получение земледельческого дохода крестьян делением всего урожая в губернии на число крестьянских душ (Рындзюнский 1966: 55, 58). Отвечая П. Г. Рындзюнскому, И. Д. Ковальченко и Л. В. Милов признали эти ошибки. «В общегубернский сбор вошел и хлеб помещиков, - писали И. Д. Ковальченко и Л. В. Милов. – Но так как этим хлебом крестьяне не пользовались, то расчет… преувеличивал реальные доходы оброчных крестьян» (Ковальченко, Милов 1967: 228). Б. Н. Миронов, однако, этих ошибок не признает: в своих расчетах он использует и «полученные косвенным образом» величины оброка, и по-прежнему включает помещичий хлеб в доходы крестьян. Естественно, что ценность таких расчетов весьма сомнительна. 
 
В отличие от 1780-х и 1850-х годов оценка доходов для 1877-1901 годов проводилось по результатам бюджетных обследований. Однако, если внимательно рассмотреть табл. 13 в статье Б. Н. Миронова, то окажется, что в десяти из тринадцати губерний было обследовано меньше 20 семей – иногда даже только по одной семье на губернию.  
 
Разумеется, такие обследования не могут считаться сколько-нибудь репрезентативными, и на их основании нельзя сделать никаких определенных выводов. Только для трех губерний (Калужской, Воронежской и Херсонской) количество обследованных дворов может быть признано достаточным для оценки уровня доходов – но только в конкретный год обследования и для конкретной местности, в которой проводилось обследование (для Калужской губернии – это Козельский уезд). Ввиду очень сильной временной и пространственной вариабельности доходов и потребления эти данные не могут быть распространены ни на весь период 1877-1901 годов, ни на все 50 губерний Европейской России. Напомним, что для репрезентативности бюджетных обследований в 1920-е годы считалось необходимым проведение порядка 16 тысяч описаний каждый год, причем распределение описываемых хозяйств соответствовало территориальному распределению населения.  
 
Таким образом, из данных Б. Н. Миронова нельзя сделать никаких выводов о динамике доходов крестьянского населения России, и тем более, о необходимости пересмотра мальтузианской трактовки российского кризиса. Что касается динамики налогов, то создатель демографически-структурной теории Дж. Голдстоун писал, что в условиях перенаселения рост налогов обычно отстает от роста цен, то есть реально налоги уменьшаются (Goldstone 1991: 24-25). Таким образом, обнаруженное Б. Н. Мироновым уменьшение реального налогообложения является скорее аргументом в пользу мальтузианского характера кризиса, чем аргументом против него.  
 
Литература  
 
Рындзюнский, П. Г. 1966. Об определении интенсивности оброчной эксплуатации крестьян Центральной России конце XVIII – первой половине XIX в. (о статье И. Д. Ковальченко и Л. В. Милова) // История СССР. № 6.  
 
Ковальченко, И. Д., Милов Л. В. 1966. Об интенсивности оброчной эксплуатации крестьян центральной России в конце XVIII – первой половины XIX в. // История СССР. № 4.  
 
Ковальченко, И. Д., Милов Л. В. 1966. Еще раз о методике изучения интенсивности эксплуатации оброчного крестьянства (ответ П. Г. Рындзюнскому) // История СССР. 1967. № 2.  
 
Goldstone, J. 1991. Revolution and Rebellion in the Early Modern World. Berkeley: University of California Press.
 
5. Написал(а) dobryj_manjak в 01:18 13 ноября 2008 г. - Гость
 
 
Нефедов С. А.: Реплика на аргументацию Б
http://dobryj-manjak.livejournal.com/33600.html
 

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.
Пожалуйста зарегистрируйтесь или войдите в ваш аккаунт.

Последнее обновление ( 22.02.2009 )
 
< Пред.   След. >
© 2017