Cliodynamics
Клиодинамика





Locations of visitors to this page

web stats

Скачать статьи

Форум


Причины Революции

Навигация
Главная
Клиодинамика
Статьи
Методология и методы
Конференции
СМИ о клиодинамике
Библиотека
- - - - - - - - - - - - - - -
Причины Русской Революции
База данных
- - - - - - - - - - - - - - -
Ссылки
Помощь
Пользователи
ЖЖ-Клиодинамика
- - - - - - - - - - - - - - -
English
Spanish
Arabic
RSS
Файлы
Форум

 
Главная arrow Статьи arrow Цирель С. В. Концепт «асабиййи» как основа связи экономико-демографической и гуманитарной истории
Цирель С. В. Концепт «асабиййи» как основа связи экономико-демографической и гуманитарной истории Версия в формате PDF 
Написал AK   
09.09.2008

С. В. Цирель. Концепт «асабиййи» как основа связи экономико-демографической и гуманитарной истории: pro et contra // Проблемы математической истории. Историческая реконструкция, прогнозирование, методология / Отв. ред. Г. Г. Малинецкий, А. В. Коротаев. – М.: Издательство ЛКИ/URSS, 2008 (в печати).

 

 

Одним из главных источников современных количественных подходов к изучению исторических процессов являются труды Ф. Броделя (1986–1992). Как известно, Ф. Бродель принадлежал к школе «Анналов», во многом прославившейся своими достижениями в изучении мировосприятия, представлений, психологических особенностей, привычек и т.д. людей прошлых времен, в общем того, что нынче принято именовать маловразумительным словом «менталитет». И в то же время именно учет влияния гуманитарных и социально-психологических процессов оказывается наиболее трудной проблемой при моделировании исторической динамики.

 

В России первым и в свое время весьма распространенным способом преодолеть эти трудности было использование концепта «пассионарности», введенного Л. Н. Гумилевым в его книге Этногенез и биосфера Земли (1990). Однако множество фактических ошибок и произвольных толкований, фантастическая гипотеза происхождения «пассионарности», а также расистские взгляды автора, отражающиеся на концепции, заставили большую часть историков скептически отнестись к его построениям, несмотря на то рациональное зерно (впрочем, во многом общее с Тойнби), которое в них несомненно было. Фактически «пассинарность» из научного концепта превратилось в слово русского языка с интуитивно понятным, но весьма расплывчатым содержанием.

 

При его использовании в научном контексте, в том числе для математического моделирования исторических процессов, главная проблема состоит, пожалуй, даже не в механизме происхождения пассионарности (другие исследователи заменяли облучение Земли космическими лучами лунными затмениями, вариациями солнечной активности, резкими изменениями климата и т. д.), а в неясности ее природы и слишком жестком порядке фаз, плохо согласующимся с историческими фактами. В большей части текстов Гумилев говорит о передаче пассионарности по наследству, т.е. о генетической природе пассионарности; исходя из общей концепции это должен был быть рецессивный признак, проявления которого ослабевает с каждым поколением, хотя отсутствие роста пассионарности у изолированных групп плохо отвечает такой интерпретации. Однако в других местах, в частности, рассказывая о походах Наполеона, Гумилев вводит пассионарную индукцию и наведенную пассионарность, передающуюся при личном общении, в этих частях его произведений пассионарность становится психологическим или культурным фактором.

 

В принципе, подобные противоречия, касающиеся феномена, познаваемого лишь косвенным или обратным путем, можно было бы легко преодолеть, введя, к примеру, раздельно способность индуцировать пассионарность (близкую к веберовской харизме) и способность ее воспринимать. В частности, при таком размножении сущностей легко бы трактовался таинственный перегрев – как чрезмерно высокое отношение генераторов пассионарности к ее реципиентам. Однако любые такие манипуляции (у Гумилева нетрудно найти попытки построений подобного сорта), рискованные по отношению к принципу «бритвы Оккама», убийственны для жесткой 1200-летней схемы трансформации этноса, положенной в основу теории. В целом, на сегодняшний день гумилевская гипотеза существенно потеряла свою популярность и стала достоянием не широкой научной общественности, а узкой группы фанатичных поклонников, в основном интересующихся ее националистическими и расистскими аспектами.

 

Существенный шаг вперед был сделан П. В. Турчиным (Turchin 2003, 2005; Турчин 2007), сделавшим упор на коллективную солидарность этнических групп и теорию «асабийи», предложенную Ибн Халдуном еще в XIV в. (см.: Ibn Khaldun 1958). Вслед П.В. Турчиным подобной подход использовали А. В. Коротаев (Korotayev, Khaltourina 2006: 37–91; Коротаев 2006) и другие исследователи. Следует отметить, что сам Турчин указывает на существенные отличия своего подхода от подхода Ибн Халдуна, однако, как ни странно, суть этих различий более связана не с разностью способов мышления мусульманского философа XIV века и современных научных сотрудников, а с областью применения теорий. Ибн Халдун в большей части своих построений ограничивается сопоставлением и исследованием этнических групп двух типов – элит кочевых вождеств и элит оседлых аграрных государств, а современные исследователи стремятся объять всю мировую историю. Впрочем, ограниченность материала Ибн Халдуна не препятствует широте сделанных им обобщений; как правильно подмечает А. В. Коротаев, описание путей трансформации правящих групп средневекового Ближнего Востока очень напоминает историю элит Советского Союза (Коротаев 2006). По-видимому, Ибн Халдун верно описал общий механизм, как трансформируется маргинальная сплоченная группа, захватившая власть в большой стране.

 

Тем не менее, сравнительный анализ различий асабийй Халдуна и Турчина должен быть полезен для уяснения, что именно подразумевается под асабийей, ибо введенный концепт явно шире кратких определений типа «способности к коллективным действиям», групповой солидарности и т.д. Так как для Ибн Халдуна эталоном высокой асабийи были кочевые вождества, то в это понятие вошли не только свойственная им групповая солидарность, но также связь с кровно-родственными отношениями (впрочем, в других местах своих произведений он видит основу асабийи в таких социальных факторах, как длительные дружеские связи и товарищеские отношения), бытовая неприхотливость и отсутствие тяги к роскоши, воинственность и высокий боевой дух.

 

Проблемы, связанные с боевым духом мы подробно рассмотрим позже, а сейчас обратимся к частично выпавшей из рассмотрения бытовой неприхотливости. В моделях (Turchin 2003; Korotayev, Khaltourina 2006: 37–91; Коротаев 2006) растущее стремление аристократов к роскоши моделируется линейной функцией роста минимального потребления одного представителя элиты. При этом, как нам представляется, выпадает целый комплекс факторов, связанных с ростом производства и обмена предметов роскоши. Во-первых, увеличивается доля населения, не занятая непосредственно производством продуктов питания (или производящая продукты питания только экспорта и обмена на продукта роскоши). Во-вторых, значительная часть этой доли населения (ремесленники, торговцы, подсобные работники в ремесле, торговле и транспорте) становится городскими жителями, по-видимому, это во многом объясняет тот рост городского населения, который часто наблюдается на завершающих фаза демографического цикла (Нефедов 2007). В-третьих, до Нового времени, основная часть дальней мировой торговли (исключая, пожалуй, торговлю металлами и другим сырьем для производства оружия) была именно торговлей предметами роскоши. Этот факт отразился даже в названиях торговых путей, например, «великий шелковый путь». Одним из главных мотивов (а, пожалуй, и самым главным) великих европейских географических открытий была погоня за золотом и пряностями. Даже движение русских землепроходцев на Север и в Сибирь во многом объяснялось сокращением численности зверей ценных меховых пород в центральных областях европейской России. Таким образом, именно возрастающее стремление к роскоши вело к контактам между далекими цивилизации и возникновению миров-экономик. К. Чейз-Дан и Т. Холл в своей классификации мир-системных сетей (Chase-Dunn, Hall 1997) различают сеть информации и сеть престижных товаров, но при этом подчеркивают близость их размеров и тесную географическую связь между собой. В отдельных случаях при торговле через множество посредников информация сильно искажалась или вовсе терялась при сохранении обмена объектами, в других случаях, наоборот, обмен информации был слабо связан с обменом товарами или шел через пересекающиеся местные торговые сети. Но в целом, близость размеров информационных сетей и сетей престижных товаров подчеркивает роль стремления к роскоши как неэффективного в каждый отдельный момент времени, часто работающего вхолостую (Бродель 1986–1992), но в большой перспективе одного из основных механизмов технического прогресса в каждой отдельной культуре и одновременно передачи достижений из одной культуры в другие. В. Зомбарт (1994) и Н. Элиас (2001) считали стремление к роскоши важнейшим фактором прогресса докапиталистического мира. Таким образом, вторая половина структурно-демографического цикла несет с собой не только упадок, падение военной мощи, опустошение казны и т.д., но также ускоряющийся технический прогресс и рост торговых контактов с соседями, сопровождающихся обменом информации. Иначе говоря, при этом закладываются основы более высокого технического уровня государства в его следующей реинкарнации (в следующем цикле)[1].

 

Все замечания, сделанные в предыдущем абзаце, никак не противоречат существующим представлениям о методах и путях моделирования исторических процессов и, надеюсь, могут быть полезны для развития уже построенных моделей или построения аналогичных, но более точных и совершенных. Проблема использования высказанных и подобных им соображений заключается не в трудностей внедрения их в модели (как правило, системы уравнений дифференциальных уравнений первого порядка и алгебраических уравнений), а в размножении количества полупроизвольных допущений и подгоночных коэффициентов. Многие из этих коэффициентов невозможно оценить эмпирическим путем, а рост их количества ведет к бесплодному увеличению числа типов поведения систем уравнений на фазовых плоскостях (включая совершенно нереалистические); при этом «правильные» (отвечающие исходной мысли автора) решения тонут в массе бредовых, но формально равноправных с ними решений.

 

Далее речь пойдет о более тонких материях, касающихся самой природы новой «нехалдуновской» асабийи. Корреляция между групповой солидарностью и боевым духом не относится к числу спорных, ее можно наблюдать как на примерах исторических описаний рождения новых империй, так и на примерах поведения подростковых банд из соседнего двора. Для Ибн Халдуна, писавшего о кочевых вождествах, непременная функциональная связь боевого духа с коллективной солидарностью представлялась вполне очевидной. Однако при переходе от частного случая, рассмотренного Халдуном, к мировой истории мы можем найти немало контрпримеров. Европейские крестоносцы, объединенные общей верой и общей целью, как правило, обладали незаурядной личной храбростью и редким воинственным духом, но степень солидарности и слаженность в боях между ними были столь малы, что именно их отсутствие нередко вело к упущенным победам. Кстати, именно на этом примере хорошо видна разница между гумилевской пассионарностью (для которой солидарность, по-видимому, вторична) и асабийей (для которой, по-видимому, вторичен боевой дух). Русские князья первой XIII века тоже не страдали отсутствием храбрости, но неспособность к коллективным действиям делала их бессильными против монголов. И, напротив, вероятно, можно говорить о недостатке храбрости Дмитрия Донского, героя Куликовской битвы, по мнению ряда историков, не нашедшего в себе мужества возглавить сопротивления армии Тохтамыша (Рудаков 2000), в то же время слаженность действий русских армий конца XIV века (под эгидой Москвы) была принципиально выше, чем в начале предыдущего века.

 

Можно привести еще более наглядные примеры несовпадения состояния коллективной солидарности и боевого духа. Жители современных скандинавских стран, судя по тем налогам, которые они добровольно платят для помощи бедным, обладают очень высокой коллективной солидарностью, но о боевом духе нынешних Норвегии или Швеции говорить просто смешно. Очень высокой, сохраняющейся в течение многих веков, коллективной солидарностью обладали торговые диаспоры (меркурианцы по терминологии Ю. Слезкина [2005]), но при этом боевой дух таких диаспор (нынешние кавказские диаспоры в больших городах России – это исключение из правила) обычно был очень низок. И, наконец, самый масштабный пример – это китайцы. Обладая крепкими семьями с жесткими обычаями, верностью своему роду-фамилии (эта традиция является основой множества китайских торговых компаний) и преданностью общекитайским традициям, китайцы, как ни странно, очень редко одерживали победы, даже при огромном численном перевесе. Настоящими отцами большинства побед Китайской империи являлись высокоасабийные (во всех смыслах) степные элиты, до этого разгромившие огромные, но крайне неэффективные китайские армии. Очень легко все это объяснить гипертрофированным эффектом Ибн Халдуна (примерно 1 млн маньчжуров против 100 млн китайцев), но способность китайской культуры (и китайских элит) организовывать жизнь огромной империи и восстанавливать ее в течение двух с лишним тысячелетий не укладывается в столь простое объяснение.

 

Разумеется, нет смысла пытаться оценивать коэффициент детерминации двух компонент асабийи на основании приведенных примеров. С одной стороны, можно, например, счесть все меркурианские диаспоры и всех китайцев двумя точками на кривой, и корреляцией будет высокой, что отвечает определению асабийи. С другой стороны, можно каждый случай рассмотреть по отдельности, да еще с учетом отдельных эпох и численности народов (в том числе китайцев!), и тогда понятие «асабийи» у нас просто распадется на две, мало связанных между собой группы феноменов. Впрочем, если исключить случай Дмитрия Донского, исключительный по сути и имеющий различные трактовки, во всех остальных случаях сохраняется (или не нарушается явным образом) корреляция между коллективной солидарностью и боевым духом во временном ряду состояний одной этнической группы. Особый вопрос составляет сопоставление устойчивости боевого духа и коллективной солидарности, времени сложения и разложения этих качеств. Единичные примеры, рассмотренные автором, наводят на мысль, что в среднем коллективная солидарность более устойчива, чем боевой дух, и испытывает временные меньшие вариации, однако это правило имеет множество исключений, связанных с особенностями культуры, и требует дальнейшего изучения.

 

Главное достижение теории асабиййи состоит в установлении связи пограничий между этносами с интенсивностью коллективной солидарности (Turchin 2003). В основе этой связи лежит очевидный на первый взгляд тезис, что этническая (как, впрочем, и любая другая) солидарность крепнет лишь при контакте с чужими (другой иноэтничной группой). Научная новизна обсуждаемой теории состоит, конечно, не в повторении избитой истины, а в утверждении ее важнейшей роли в формировании и разложении больших наций и империй. Глобальность выдвинутого тезиса заставляет нас пристальнее посмотреть на первое утверждение. Нетрудно заметить, что на самом деле бесспорен иной тезис – при отсутствии реальных или воображаемых иноэтнических групп (например, враждебных держав) этническая групповая солидарность будет падать, а свойственное людям стремление делить окружающих на своих и чужих выберет другие линии раздела – сословные, классовые, региональные (субэтнические) и т.д.

 

При наличии вблизи иноэтнических групп реальная ситуация может развиваться по-разному, от резкого раздела и крайней враждебности до ассимиляции соседних народов. В конце концов, пограничья – это не только места раздела, но также места слияния малых этнических групп в большие народы, резкой смены языков, обычаев и религий. Кроме того, возможен уничтожение враждебной группы (геноцид), ее изгнание (например, превращение в диаспору) или инкапсуляция – сохранение языка и/или религии у крестьянского населения, лишившегося своей элиты. Последний вариант наиболее часто встречается в горной местности и сумел донести до нашего времени языки, не имеющего никакого явного родства с языками других народов Земли (баскский, бурушаски и др.).

 

Выбор агрессивного поведения как основной тактики является лишь одним из вариантов, как для имперской стороны, так и для иной стороны границы. Любая империя имеет как относительно мирные границы, так и боевые границы, где «коса находит на камень», и борьба без явного перевеса той или иной стороны затягивается на десятки и сотни лет[2]. Именно такие границы и представляют особый интерес для теории асабийи (само правило проверки гипотезы, используемое П. В. Турчиным [Turchin 2003, 2005], включает три века пограничного состояния). Что именно способствует ускоренной генерации крупных стран в этих местах – рост коллективной солидарности и воинственности у народов, испытавших многовековые столкновения, или само наличие сразу двух агрессивных народов, потенциально претендующих в будущем на имперский статус, или просто ускорение процессов в условиях непрерывных стычек и примирений[3], или все факторы сразу – ответить трудно.

 

Впрочем, если бы в наши задачи входило ретроспективное предсказание положения будущих мировых столиц для традиционного времени, то решающим методом отбора был бы не поиск мест наиболее длительных и ожесточенных столкновений далеких друг от друга народов, а, наоборот, поиск настоящих (на тот уже имеющихся на тот момент) и бывших столиц империй. Любые, самые поверхностные наблюдения показывают, что столичные области и даже сами столицы очень часто обладают особой притягательной силой. Многие города сохраняли и сохраняют статус столиц на протяжении одного или даже полутора-двух тысячелетий (с перерывами различной длительности или вовсе без них). В течение этих периодов менялись правящие династии, разговорные языки, традиции, институты, религии и многое-многое другое, но не столичный статус. Возможно, самым эффектным примером является Рим, чья «столичная история» история насчитывает более двух с половиной тысячелетий. Близко расположенная к нему северная часть Италии с явными временными разрывами, но гораздо более слабыми культурными являлась одной из развитых (начиная с расцвета древнего Рима или даже от времен этрусков по эпоху Возрождения включительно) областей мира. Длиннейшей историей обладают и другие мировые столицы – например, Константинополь (Стамбул), Багдад, Каир и Пекин. Если к истории первых трех городов присоединить историю близко расположенных более древних центров (Троя, Вавилон, Мемфис), то длительность столичного статуса станет так велика, что лучше даже не называть эти числа вслух. Разумеется, население этих мест не оставалось постоянным, но никакие антропологические данные не говорят о полной смене населения. Таким образом, явно существует не только аура древних столиц, связанная с их географическим положением и древней славой, но также и передаваемая из поколения столичная культура, отвечающая статусу главного города большой страны.

 

Притягательность древних столиц, концентрация в них наиболее активных и честолюбивых людей, стремление новых властителей представить свою власть не как новацию, а как возрождение ценной древней, но прерванной традиции, во многом объясняют живучесть древних столиц и столичных областей. Однако эти два фактора не охватывают весь сложный процесс. Есть и другие причины.

 

Прежде всего, в моноцентрических (и даже бицентрических) государствах именно столицы являются центрами развития новых тенденций, тенденций самых разных – от рождения новых институтов и религий до деградации и распада этоносов. Например, в столицах сильнее всего коррупция, разъедающая империи (особенно с редистрибутивной экономикой), но очень часто там же сильнее всего движения за обновление и очищение власти. Таким образом, столица регулярно становится ареной столкновения противоборствующих сил и внутриэтнических конфликтов, снижающих этническую солидарность (асабиййу). Свойственное столицам наибольшее имущественное расслоение очевидно вносит социальной компонент в любой конфликт и еще больше снижает этническую солидарность.

 

Кроме того, столицы крупных стран и империй, как правило, являются не менее (а зачастую и более) многонациональными, чем сама страна. Исключениями из этого правила были столицы колониальных империй Нового времени (см. ниже) и Москва – столица СССР. Москва – столица РФ уже не является исключением из этого правила. Сосуществование разных этнических групп в одном городе всегда связано с некоторой напряженностью в диапазоне от косых взглядов до террора и погромов. Иногда, как, например, в нынешней России, интенсивность и направленность столичной и пограничной ксенофобий могут совпадать, так, общность сочетания прикладной кавказофобии с теоретическим антиамериканизмом сближает жителей Москвы с жителями Краснодарского и Ставропольских краев, несмотря на огромные различия в благосостоянии и жизненных привычках. Тем не менее, в более широкой перспективе даже при минимуме контактов (жизнь диаспор в гетто) и конфликтных отношениях все равно происходит культурный обмен, еще более отдаляющий столичную публику от населения мононациональных провинций.

 

И, тем не менее, из всего этого отнюдь не следует сугубо отрицательная роль столиц в сохранении этноса. Разумеется, при попытках переформирования общности (этноса), сопровождающихся хотя бы временным ослаблением солидарности, вероятность потерять больше, чем найти. Но найти что-то новое и удачное без них весьма непросто. В словесных и уличных баталиях между консерваторами и новаторами может формироваться новый образ нации, обеспечивающий ее техническое и моральное усиление. Без многочисленных реформ, идущих из Москвы и Петербурга, отстающая Россия никогда не смогла бы выстоять в битвах против агрессивных соседей, обладающих более передовыми технологиями, и захватить пол-Евразии. Как нам представляется, наиболее близким и наглядным примером преимущества обновленной столичной нации, является победа большевистского центра России над «белыми» окраинами (в менее отчетливой форме такую расстановку сил можно усмотреть во времена Французской и других буржуазных революций).

 

Чтобы четче сформулировать высказанные предположения, попытаемся свести их в таблицу (как легко видеть, часть рассуждений заимствована из книг П. В. Турчина, но другая часть, наоборот – спорит с его положениями):

 
МестоХарактерные процессыБлагоприятный/неблаго­прият­ный случайНаиболее вероятный исход
Столица Быстрые измененияБлагоприятный, но редкийОбновление этноса и страны
Более частый неблагоприят­ный Потери солидарности в столице и распространение смуты по всей стране
Глубинка, относительно мононаци­ональные окраиныПоддержание старых форм Благоприятный случайУспешное противодействие столичным смутам
Неблагоприят­ный случайПротиводействие реформам, спасающим страну от застоя и ослабления
Пограничные области империиПоддержание старых форм единства за счет конфликтов с соседними народами, культурный обменБлагоприятный случайУспешное противодействие столичным смутам, частичное восстановление этнической солидарности, успешные заимствования у соседних народов
Неблагоприят­ный случайПротиводействие реформам, спасающим страну от застоя и ослабления
Пограничные области за пределами империиРазнообразные варианты – ассимиляция, геноцид, рождение новых этносов и т.д. Благоприятный случай – при длительном противостоянии воинственных народов – рождение новых империй. В сочетании с новыми религиями (идеологиями) может порождать новые устойчивые империи и даже цивилизации
 

 

Примечания. Материал таблицы в первую очередь относится лишь к основному (основным) этносу страны. Например, христианство зародилось в маленькой иноязычной и инокультурной Иудее, но для римлян основными центрами распространения христианства были сам Рим и другие крупные города империи. 

 

Утверждения, сформулированные в таблице и не проверенные на широком статистическом материале, являются лишь предположениями автора и не претендуют на звание законов или даже закономерностей истории.

 

Другой не менее важный вопрос, связанный с концептом асабийи, состоит в том, что перечисленные выше боевой дух и групповая солидарность – это тоже сложные неоднозначные понятия или, лучше сказать, группы понятий. Более просто обстоит с боевым духом, воинственностью, храбростью и т.д.; как нам представляется, в исследованиях, не нацеленных на детальное изучение именно военных аспектов, мы вправе пренебречь различиями между перечисленными свойствами. Однако такие качества, как интенсивность ощущения принадлежности к группе, групповую солидарность, коллективизм, альтруизм, доверие, социальный капитал и т.д. вряд ли стоит смешивать вместе без предварительной проверки несущественности различий для изучаемого явления.

 

По мнению П. Турчина асабиййа ближе всего к социальному капиталу в построениях Р. Патнэма (Патнэм 1996; Putnam 2000), а сила связей на более низких уровнях, например, внутрисемейных, не играет существенной роли. Однако подобные утверждения столь же зыбки, как любые утверждения в данной сфере. Декларируемый уровень доверия или количество добровольных объединений бесспорно способствуют сплочению нации и ее долголетию, но, во-первых, обе эти характеристики, испытывают резкие колебания, о которых пишет Ф. Фукуяма (2003), плохо коррелирующие с общим успехом или неуспехом наций, и, во-вторых, разные общества имеют разные устройства и характеристики одного мало подходят для другого (о чем тоже пишет Фукуяма в другой книге [2004]).

 В одних обществах (крайний представитель – Россия) солидарность и доверие сосредоточены на полюсах – с одной стороны, семья и община (а после распада общины, только семья), с другой стороны – государство, причем именно вершины иерархических структур. Все промежуточные формы, общественные и частные (от парламента до частных банков), а вместе с ними все чужие люди, вызывают более подозрительность, чем доверие, несмотря на декларируемый коллективизм. В других обществах (крайний представитель – США) солидарность и доверие сосредоточены как раз на средних уровнях, включая местные власти, фирмы и добровольные объединения. Существуют и более сложные конструкции (Китай, Япония и т.д.), где первая система доверия к полюсам дополнена солидарностью в аскриптивных (не созданных по воле самих людей) сообществах – род, ассоциации односельчан, выпускников и т.д.

 

Другое, более классическое разделение на коллективистские и индивидуалистические сообщества придает особое значение участию властных структур в формировании экономических единиц, способности людей к самостоятельным действиям, и направлению формирования организационных структур – сверху вниз или снизу наверх. В зависимости от настроя исследователя (и от изучаемой им эпохи) коллективистские общества, где, с одной стороны, нет реально независимых от властей форм объединения, но, с другой стороны, все граждане включены в какие-то иерархические структуры, при измерениях мерками, скроенными на американском материале, могут быть объявлены как высокоасабийные, обладающие большим социальным капиталом или, наоборот, как атомизированные и рассыпающиеся.

 

Этот список классификаций далеко не полон, а сами описания схематичны, не учитывают как многих факторов, так различий внутри групп. Мы не будем пытаться его расширить, отметим лишь, что различия в системе организации ведут к различиям частоты (периодов) колебаний уровня солидарности. Амплитуды и частоты колебаний, который демонстрирует Россия с концентрацией солидарности на полюсах и слабой институциональной системой, резко превосходят наблюдаемые в сообществах с более устоявшимися институтами. Например, в начале Великой Отечественной войны внутренне расколотое советское общество с малым доверием друг другу и отсутствием какого-либо самостоятельного гражданского общества, катастрофически проигрывало спаянному людоедской идеологией немецкому обществу, несмотря на существенное большее количество танков и самолетов. Но через короткое время Советский Союз, утративший треть территории и национального богатства, несмотря на продолжающееся (а, может быть, и благодаря ему) жестокое тоталитарное руководство, превратился в одно из самых сплоченных («высокоасабийных) обществ, в каком качестве и просуществовал до начала эпохи деградации (по разным оценках – от 1965 до 1973 гг.). Мы не будем далее развивать эту тему, подчеркнем лишь большие скорости изменения внутренней солидарности общества.

 

По-видимому, волны изменения различных характеристик с сопоставимыми амплитудами, но разными периодами (в диапазоне от лет до тысячелетий) в той или иной мере характерны не только обществ типа российского. На крутых поворотах истории быстрые перемены, происходившие в течение жизни одного поколения, были характерны для всех обществ. В сочетании с различием значимости различных характеристик солидарности для стран разных типов это приводит к неизмеряемости или, мягче говоря, большим трудностям измерения спаянности народов. К примеру, самая распространенная социологическая характеристика солидарности, уровень доверия к незнакомым людям, имеет рекордные значения в скандинавских странах (Inglehart 1997), но, как уже обсуждалось выше, эти общества обладают также рекордным миролюбием и никак не могут быть сопоставлены с суровыми обитателями пустынь, о которых пишет Ибн Халдун.

 

Путеводной звездой остаются сами определения этноса, и прежде всего уверенность в своей принадлежности именно к этому этносу и сила напряженности (или просто напряженность) данного чувства. Напряженность определяется, прежде всего, теми характеристиками, о которых речь выше (еще раз подчеркнем, что они различаются у обществ разного типа). Уверенность в своей принадлежности, как нам кажется, существенно зависит от степени культурного единства нации. При этом важны, как истинная близость языков, стереотипов поведения, привычек, традиций, верований и т.д. у разных групп одной нации, так и наличие/отсутствие элит, стремящих к расколу нации. Нам представляется весьма важным фактор, описанный Б. Андерсоном (2001) – возможности у провинциальных элит сделать карьеру в центре империи. По мнению Андерсона именно презрение к креолам породило сепаратистские испаноязычные движения в Латинской Америке и других колониях. Продолжая его рассуждения, можно отметить, что отсутствие подобных преград во многом способствовало спасению России от внутреннего распада во время смут ХХ века, все русскоязычные сепаратистские движения были и остаются крайне слабыми. Вкупе с редким единством языка и традиций на огромной территории[4] эти факторы позволили русскому народу пережить без потери идентичности смены обычаев, веры и идеологических доктрин масштабов вполне достаточных для создания новых народов.

 

Цель настоящей заметки состояла, разумеется, не в том, чтобы опровергнуть или поставить под сомнение результаты П. В. Турчина и его последователей, связанные с использованием концепта асабиййи и порвать единственную более или менее надежную ниточку, связывающую экономико-демографическую историю математических моделей с «гуманитарной» историей. Речь идет о том, чтобы в будущем историческом моделировании гуманитарная история не сводилась к одному нечеткому понятию, а имела не менее разветвленный набор характеристик, чем имеет сегодня экономико-демографическая история. И первый шаг, который, на наш взгляд, должен был сделан на этом пути, состоит в том, чтобы обсудить, в каких случаях можно пользоваться обобщенными характеристиками (как из-за общности рассматриваемой проблемы, так из-за недостатка данных), а в каких случаях нужны более тонкие инструменты.

 

Библиография

 

Андерсон Б. 2001. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении. М.: Канон-пресс-Ц, Кучково поле.

 

Бродель Ф. 1986–1992. Материальная цивилизация, экономика и капитализм в XVXVIII веках. Т. 1–3. М.: Прогресс.

 

Гумилев ЛН. 1990. Этногенез и биосфера Земли. Л.: Гидрометеоиздат.

 

Зомбарт В. 1994. Буржуа. М.: Наука.

 

Коротаев А. В. 2006. Долгосрочная политико-демографическая динамика Египта: Циклы и тенденции. М.: Восточная литература.

 

Нефедов С. А. 2007. Концепция демографических циклов. Екатеринбург: Издательство УГГУ.

 

Патнэм Р. 1996. Чтобы демократия сработала. Гражданские традиции в современной Италии. М.: Ad Marginem.

 

Рудаков В. Н. 2000. Неожиданные штрихи к портрету Дмитрия Донского. Древняя Русь 2.

 

Слезкин Ю. 2005. Эра Меркури . Евреи в современном мире. М.: Новое литературное обозрение.

 

Турчин ПВ. 2007. Историческая динамика. М.:ЛКИ/URSS.

 

Фукуяма Ф. 2003. Великий разрыв. М.: АСТ.

 

Фукуяма Ф. 2004. Доверие. Социальные добродетели и путь к процветанию. М.: АСТ.

 

Элиас Н. 2001. О процессе цивилизации. Т. 1–2. М. – СПб.: Университетская книга.  Chase-Dunn C. K., Hall T. D. 1997. Rise and Demise. Comparing world-systems. Boulder, CO: Westview Press.

 

Ibn Khaldun. 1958. The Muqaddimah: An introduction to history. New York, NY: Pantheon Book, 1958 (http://www.muslimphilosophy.com/ik/Muqaddimah/index.htm).

 

Inglehart R. 1997. Modernization and Postmodernization. Cultural, Economic and Political Change in 43 Societies. Princeton: Princeton University Press.

 

Korotayev A., Khaltourina D. 2006. Introduction to Social Macrodynamics: Secular Cycles and Millennial Trends in Africa. Moscow: KomKniga/URSS.

 

Putnam R. D. 2000. Bowling alone: The Collapse and Revival of American Community. New York, NY: Simon and Schuster.

 

Turchin P. 2003. Historical Dynamics. Why States Rise and Fall. Princeton, NJ: Princeton University Press.

 

Turchin P. 2005. War and Peace and War: The Life Cycles of Imperial Nations. New York, NY: Pi Press. 

ПРИМЕЧАНИЯ


[1] См. об этом также выше (с. 108–147 данного издания) статью Л. Е. Гринина, А. В. Коротаева и С. Ю. Малкова.
span class="MsoFootnoteReference">[2] Разумеется, даже мирные границы традиционного времени тоже существенно отличаются от границ между странами ЕС, а статус «мирной» или «боевой» границы может меняться с течением времени.
[3] Имеется в виду, что империи растут и в других местах, но из-за менее интенсивного течения процессов военных столкновений, торговых обменов, передачи технологий и т.д. их рост не поспевает за ростом империй, зародившихся в местах столкновения двух агрессивных народов
[4] По-видимому, расплатой за отсутствие внутренних различий является бедность культурной жизни провинций и центростремительное запустение, культурное и просто демографическое, большинства районов страны. Россия (кроме плодородного юга) из регулярно обжитой территории постепенно превращается в паутину, накинутую на карту страны, где жизнь сосредоточена лишь в сети, состоящей из узлов-городов и соединяющих их дорог.

| Просмотров: 8075

Ваш комментарий будет первым
RSS комментарии

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.
Пожалуйста зарегистрируйтесь или войдите в ваш аккаунт.

Последнее обновление ( 02.10.2008 )
 
< Пред.   След. >
© 2017