Cliodynamics
Клиодинамика





Locations of visitors to this page

web stats

Скачать статьи

Форум


Причины Революции

Навигация
Главная
Клиодинамика
Статьи
Методология и методы
Конференции
СМИ о клиодинамике
Библиотека
- - - - - - - - - - - - - - -
Причины Русской Революции
База данных
- - - - - - - - - - - - - - -
Ссылки
Помощь
Пользователи
ЖЖ-Клиодинамика
- - - - - - - - - - - - - - -
English
Spanish
Arabic
RSS
Файлы
Форум

 
Главная arrow Статьи arrow Берёзкин Ю.Е. О структуре истории: временные и пространственные составляющие
Берёзкин Ю.Е. О структуре истории: временные и пространственные составляющие Версия в формате PDF 
Написал AK   
07.09.2008
Березкин Ю.Е. О структуре истории: временные

и пространственные составляющие // История и Математика: Концептуальное пространство и направления поиска / Отв. ред. П. В. Турчин, Л. Е. Гринин, С. Ю. Малков, А. В. Коротаев. М.: ЛКИ/URSS, 2007. С. 88-98.

 

Представления о прошлом – существенная, если не важнейшая, часть кар­тины мира. От образа истории зависят осмысление текущих событий и прогнозы на будущее, точнее, все эти представления находятся во взаимо­зависимости. Не считая отдаленных, хотя и важных античных и ближне­восточных истоков (линейность времени, направленность изменений), представление об истории, преобладавшее в Европе и Америке в XX в., в основном оформилось в период между 1750 и 1850 гг., найдя затем отра­жение в трудах классиков эволюционизма. Хотя все они испытали влия­ние Дарвина и признавали его заслуги, главное положение дарвиновской теории, естественный отбор как механизм эволюции, не было ими вос­принято и не вошло в понятийный аппарат историков и антропологов. Соответственно в образ прошлого не вошло и представление об обуслов­ленности возникновения определенных культурных явлений под воздействием уникального сочетания факторов, которые, однако, неравноценны по силе влияния и широте распространения. Правильнее сказать, две кон­цепции стали рассматриваться как несовместимые: либо уникальный на­бор особенностей, свойственных каждой культуре, что лишает кросс-культурные исследования смысла (исторический партикуляризм позднего Боаса), либо постулирование законов развития, что переносит внимание с механизмов изменений, приводящих к возникновению конкретных куль­турных форм, на выработку универсальной классификации стадий и путей развития.

Не стоит корить ранних эволюционистов. Сто лет назад для реконст­рукции конкретного исторического процесса недоставало данных, так что любые широкие обобщения по необходимости основывались на интуиции и на усвоенных от предшественников традиционных (в конечном счете – мифологических) схемах. Другой стороной медали были основанные на ограниченных материалах этнографии миграционистские фантазии, кото­рые сейчас поражают своей надуманностью, но воспринимались всерьез вплоть до середины XX в. (Covarrubias 1954: 24–29). Боас потому и при­шел к партикуляризму, что отвергал как традиционные штампы, так и беспочвенное фантазирование. С тех пор рост знаний о прошлом привел к радикальному изменению ситуации, однако теоретического осмысления новых фактов не произошло. Воспроизводя концепции 150-летней давно­сти, наши учебники дискредитирует историю в глазах общества.

Отсутствие исторических знаний у школьников и студентов вызвано их равнодушием к предмету, а оно в свою очередь есть реакция на несо­ответствие того образа мира, который вытекает из исторических схем, ре­ально знакомому образу (включающему также и почерпнутый из разных источников конгломерат исторических фактов). Проще сказать, нынешняя история, точнее ее основная схема, структура, не интересна потому, что она не вполне отвечает действительности и не объясняет происходящего на наших глазах. Необходимо предложить новую историческую концеп­цию, основанную на современном понимании факторов социальной эво­люции и на соответствующем современному уровню знаний представле­нии о конкретной структуре исторического процесса. Поскольку факто­рам уделил достаточно внимания А. В. Коротаев (2003), я сосредоточусь на структуре самого исторического процесса. 

*   *   *   

Впрочем, говорить об официально принятой структуре истории сейчас во­обще трудно. С отказом от марксистской пятичленки образ истории в представлении даже образованных россиян ли­шился определенной структуры. Основные существующие варианты аморфны. Один в той или иной мере основан на концепции локальных цивилизаций. Второй – ста­диалистский и евроцентричный, хотя корректный и санкционированный уважаемыми историками (Дьяконов, Неронова, Свенцицкая 1983). Пись­менная история делится на периоды, обозначенные традиционными и вместе с тем нейтральными терминами: Древность (ранняя, классическая, поздняя), Средневековье (с такими же делениями), Возрождение и т.д. Время до появления ранних цивилизаций в обоих вариантах игнориру­ется. Существенно более разработанный вариант дьяконовского пред­ставления об истории (Дьяконов 1994; Панов 2006) российской аудито­рией в целом не был воспринят.

Обе концепции в той или иной степени отражены в учебниках истории разного уровня. Обе привлекательны своей простотой и возможностью использовать рассеянную в обществе фоновую информацию (все знают, что есть китайцы, немцы, мусульмане и православные, что в средние века была инквизиция, в Риме – гладиаторы, а в Египте – пирамиды). Изменить эти образы мира сейчас невозможно, поэтому любая новая концепция ис­тории должна по возможности включить их в себя, а не отвергать полно­стью.

Создание нового образа истории сопряжено с необходимостью решить две связанные друг с другом задачи – объяснение истории как длитель­ного и закономерного макропроцесса и объяснение уникальности и необя­зательности конкретных событий и поворотов в истории.

Здесь нам приходится возвращаться к теме, актуальной для второй по­ловины XIX в., а именно к делению наук на номотетические и идеографи­ческие. Согласно Г. Риккерту и его учителю В. Виндельбанду, науки о природе ставят своей целью открытие законов, а исторические науки – описание неповторимых явлений и событий (Риккерт 1998). Я не встречал пока той критики в адрес неокантианства, которая кажется необходимой. Суть ее не в том, что в истории действуют достаточно жесткие законо­мерности, а в том, что любая наука, занимающаяся реконструкцией про­шлого, является в равной мере номотетической и идиографической или, что то же самое, оба эти понятия в отношении ее не вполне адекватны. Знание физических законов необходимо для понимания факторов, ответ­ственных за эволюцию вселенной, но само по себе не объясняет последо­вательности событий, цепочка которых привела к появлению нашей пла­неты, жизни на ней и, в конечном итоге, разумных существ. С другой сто­роны, любые исторические процессы сводимы к формированию сооб­ществ разного масштаба, разного уровня сложности и в разной степени централизованных, что может быть описано с помощью элементарной сетки понятий и несложных схем (Adams 1975). Знание таких схем, как и знание законов физики и химии, является предварительным условием для ориентации в окружающем мире, но недостаточно для того, чтобы объяс­нить, почему этот мир таков, каков есть.

Астрофизика, геология, палеонтология «идиографичны» в той же мере, что и история. Я подозреваю, что оторванное от истории школьное описание типов животных (от простейших до хордовых) столь же мало способствует формированию научной картины мира, как и марксистское учение о формациях. История биосферы земли есть цепь непредсказуе­мых и неповторимых событий, которые, однако, подчиняются определен­ной закономерности. Если мы хотим реструктурировать образ истории, то начинать желательно с самого начала, то есть с Большого Взрыва, третьего поколения звезд и т.д., и уж по крайней мере с палеоцена. Для этого дос­таточно хотя бы страницы текста и простой хронологической схемы. Соб­ственно же историю надо начинать не с Древнего Востока, а с выхода из Африки – сперва эректусов, затем наших прямых предков. Далее следует расселение сапиенсов, поздний палеолит, появление оседло-земледельче­ских обществ в Передней Азии и на Дальнем Востоке.

Включение в учебники истории любого уровня вплоть до начальной школы ее ранних отрезков, причем не как стадий и уж тем более не в ка­честве некой нерасчлененной «первобытности», а как истории конкрет­ных сообществ – одно из главных условий реструктуризации господ­ствующего образа прошлого (если это удастся внедрить в сознание, то удастся и остальное).

Второе условие – разъяснение понятия «всемирной истории», о чем уже писал А. В. Коротаев (2006: 119–121). Сообщество автономных еди­ниц, не осознающее себя таковым и связанное лишь сходными условиями внешней среды, тоже является сообществом – по крайней мере в том смысле, в каком губка является организмом. Соответственно, мы можем до известной степени говорить о всемирной истории ранее натуфа, по­скольку в палеолите все человечество представляло собой совокупность практически не связанных друг с другом мельчайших единиц. С финаль­ного палеолита понятие всемирной истории временно теряет свою эври­стическую ценность. Интенсивность обмена информацией внутри отдель­ных культурных ареалов (сперва переднеазиатского, затем восточноазиат­ского и некоторых других) становится существенно выше такого обмена за пределами избранных ареалов.

Главная, на мой взгляд, сложность в создании лучше отражающего ре­альность образа истории состоит в необходимости сочетать описание двух параллельных процессов – не только трансформацию нуклеарных об­ществ в результате следующих одно за другим технологических откры­тий, но и распространение этих открытий (часто вместе с владеющими новой технологией людьми) на периферийные территории, при том что на самих этих территориях изменения, естественно, не сводились к диффу­зии элементов из первоначального центра культурогенеза.

В VII тыс. до н.э. носители культуры Докерамического Неолита Б (PPNB) или обитатели ближайшей периферии (Загрос, восток Малой Азии), раньше других воспринявшие достижения PPNB (зернобобовое земледелие, разведение крупного и мелкого рогатого скота, а также спе­цифические формы идеологии, наверняка как-то связанных с особенно­стями социальной организации и косвенно с производственной сферой), распространились до восточной Франции (линейно-ленточная керамика), Белуджистана (Мергар I), Молдавии (культурная общность старчево-ке­реш-криш), южной Туркмении (Джейтун) и Египта, а группы, восприняв­шие лишь часть культурной традиции PPNB (мелкий рогатый скот) – до Западного Средиземноморья (керамика импрессо). Если оценивать сте­пень культурной близости южной Туркмении и Болгарии в V тыс. до н.э., то она оказывается очень высокой (телли, преобладающие типы керамики, коропластика, металлургия меди), но в какой степени это вызвано регу­лярным (по эстафете через промежуточные территории) обменом инфор­мацией, а в какой – общим наследием, эффектом прародителя, не вполне ясно. Археологи обычно пишут здесь о неолите и энеолите, вроде бы оце­нивая изучаемые культуры стадиалистски. Однако реально все они пони­мают, что неолит Болгарии, Сирии и Туркмении – это одно, а Китая – со­всем другое, то есть ареальный характер явлений, конечно, осознается.

Серединой IV тыс. датируется городская революция на юге Месопота­мии, то есть выход общества на качественно новый уровень сложности, демо­графической плотности и технической оснащенности (Березкин 2000). Этому предшествовала культурная унификация сирийско-месопотамского региона (поздний убейд, сменивший самарру и халаф), что в дальнейшем (2800–2700 до н.э.), скорее всего, способствовало быстрому распростране­нию здесь однотипной городской цивилизации. В первом приближении именно натуф – PPNB и урук образуют стержень нового представления об истории. Эта картина достаточно близка предлагавшейся Гордоном Чайл­дом (Лынша 2001; Childe 1943), если бы не наш акцент на местной специ­фике – неолитическая и городская революции характерны именно для пе­реднеазиатского региона и революционный, взрывной характер данных процессов вызван совершенно конкретными, уникальными именно для Передней Азии обстоятельствами. В Китае или Америке неолитической и городской революций (именно как по историческим меркам быстротеч­ных событий, приведших к радикальным общественным изменениям) не было, хотя земледельческо-скотоводческие общества и затем города воз­никли.

Сосредотачивая внимание на Передней Азии, мы не можем пренебре­гать другим важнейшим аспектом исторического процесса: продолжаю­щимся распространением новых форм технологии (и, скорее всего, идео­логии) по Старому Свету. Этот двуединый процесс (рост сложности в нуклеарной зоне и распространение новых культурных форм за ее пре­делы) продолжается и в III тыс. За гибелью урукской политии на рубеже IV и III тыс. следует урбанизация всего сиро-месопотамского региона и Элама, затем других областей Ирана и юга Туркмении, долины Инда, час­тично Малой Азии и Эгеиды и одновременно распространение произво­дящей экономики в Восточной Европе и в евразийском степном поясе. Происходит слияние западного очага культурогенеза с восточным, китай­ским.

Хотя до становления Мир-Системы оставалось еще полторы тысячи лет, ее формирование в начале II тыс. уже началось. Если неолит Восточ­ной Азии вполне независим от PPNB, то становление китайской цивили­зации проходило не вполне автономно. Правда, здесь остаются вопросы, ответы на которые еще не получены.

Во-первых, сам процесс появления производящего хозяйства в Вос­точной Азии не поддается в настоящее время детальной реконструкции. В отличие от Передней Азии, где дикорастущие злаки были достаточно урожайны, чтобы обеспечить круглогодичную оседлость, дикорастущие травы Восточной Азии должны были быть подвергнуты значительной селекции прежде чем их вклад в питание мог стать заметным (та же проблема стоит и в отношении Нового Света) (Lu 2006). Обстоятельства доместикации свиньи и буйвола, время окультуривания клубнеплодов (на юге Китая) также не ясны. Восточная Азия выделяется на мировом фоне поразительно ранним появлением керамики – XII тыс. до н.э. и даже раньше (в календарных годах). Было ли это обстоятельство как-то связано с появлением здесь примитивного земледелия в 9000–7000 гг. до н.э.? Прямой зависимости, естественно, не следует ожидать, но освоение нового искусственного материала можно рассматривать как свидетельство общей динамичности культуры, ее способности к переменам и к освоению новых технологий.

Во-вторых, не поддается четкой оценке роль внешних импульсов в по­явлении в Восточной Азии важнейших технологических достижений – гончарного круга (в луншань), бронзы, колесницы и письменности (в шан-инь). Не ясны ни время (луншань, Эрлитоу?), ни характер (вторжение, по­степенное просачивания, языковая ассимиляция без ощутимого притока нового населения) распространения языка синотибетской семьи в долине Хуанхэ. Однако в любом случае аньянские захоронения с колес­ницами определенно свидетельствуют о контактах Восточной и Западной Азии не позднее второй половины II тыс. до н.э.

Хотя время и обстоятельства начального расселения австроазиатов и тайцев в Юго-Восточной и на востоке Южной Азии (мунда, кхаси) пока детально не описаны, сам этот процесс, по-видимому, не отличался прин­ципиально от колонизации Балкан и затем центральной Европы выход­цами из переднеазиатского очага производящего хозяйства. То же каса­ется расселения австронезийцев. Менее ясно, сопровождалось ли продви­жение границы земледелия на северо-востоке (в Корее, Маньчжурии и Приморье) приходом мигрантов из долины Хуанхэ или оно было следст­вием одной лишь культурной диффузии.

Несколько особняком стоит вопрос о распространении производящего хозяйства в Северной и Северо-Восточной Африке. Для Египта начальный переднеазиатский импульс несомненен, но возможность влияния Урука на становление цивилизации в долине Нила во второй половине IV тыс. не ясна. Главное же, что вызывает вопросы – это локализация прародины афразийцев (в Северо-Восточной Африке или в Передней Азии) и наличие самостоятельного африканского очага доместикации крупного рогатого скота (Hassan 2002). Но, так или иначе, переход Северной и Северо-Вос­точной Африки к производящему хозяйству в дальней перспективе вы­глядит как составная часть процесса подобного перехода во всей западной половине Старого Света.

Во второй половине I тыс. до н.э. в Старом Свете возникает Мир-Сис­тема, то есть относительно единое информационное поле в пределах всей Ев­разии и Северной Африки, не считая окраинных северных областей. Этот процесс связан с очередной революцией в области технологии (широкое внедрение железа и многого другого) и средств коммуникации (всадничество, усо­вершенствованные системы письма, денежное обращение) и сопровожда­ется резким и многократным ростом демографической плотности и чис­ленности населения.

Сказанное выше – это предельно краткое изложение «случившегося в истории» Старого Света от финального палеолита до конца I тыс. до н.э. Каждый элемент подобного описания легко развить в отдельный пара­граф, главу, монографию. Но нас в данном случае интересует именно пре­зентация стержневой схемы. И здесь мы сталкиваемся с определенными трудностями. Исторический процесс не может быть структурирован ни в виде стадий развития, ни в виде его деления на локальные цивилизации. В упрощенном виде картина скорее сводима к росту двух пузырей, один из которых возникает в Передней Азии и далее сравнительно равномерно распространяется во все стороны (что сопровождается продолжающимся увеличением сложности в нуклеарной зоне), а другой – в Восточной Азии и распространяется преимущественно – в силу природно-географических особенностей региона – на юг. Кроме того, особое положение западной нуклеарной зоны постепенно утрачивается, и со временем на мировой ис­торический процесс все большее влияния начинают оказывать вторичные центры социо- и культурогенеза, особенно в Средиземноморье и Южной Азии. Хотя для простоты возникновение Мир-Системы можно датировать именно VIII вв. до н.э., оно происходило на основе сложившихся на ты­сячу и более лет раньше опосредованных трансевразийских связей.

Всю эту картину можно смоделировать динамически с помощью ком­пьютерной графики (или хотя бы в виде серии картинок), но нелегко кратко описать таким образом, чтобы внедрить в сознание школьника или студента. По-видимому, нам не избежать выделения раздела «Древний мир», который бы охватывал эпоху от Урука до Ассирии, греческой ар­хаики и Чунь-Цю. После этого начинается следующий большой раздел. Он должен открываться презентацией понятия Мир-Системы, технологи­ческих и социополитических перемен середины I тыс. до н.э. и охватывать весь период от греко-персидских войн, Ашоки и Чжань-Го до Возрожде­ния и Мин включительно. Отказаться от евроцентричности и «сшить» ан­тичность со средневековьем непросто, но, наряду с трудностями и мину­сами, в этом есть важные плюсы. Во-первых, распространение всех миро­вых религий попадает в один раздел (что не случайно, ибо до возникнове­ния Мир-Системы не могло быть и мировых религий). Во-вторых, Европа в результате занимает в картине мира середины – конца I тыс. н.э. то вто­ростепенное место, которое ей в это время реально принадлежало (смот­реть на мир VIII в. н.э. из Парижа еще менее логично, чем из Ангкора).

Отдельный и, на мой взгляд, исключительно важный момент – вклю­чение истории Восточной Европы в мировую историю. Пусть существуют курсы истории Отечества, это отдельная тема. Но наряду с ней происхо­дившее на пространстве от Карпат до Каспия в VIIXVI вв. должно быть описано отстраненно с равным вниманием к Хазарии, Киеву, Новгороду, Москве, Великому Княжеству Литовскому и Орде.

Другой момент, который не следует забывать – внимание к перифе­рийным областям. Рассказывая об Уруке, надо уделить хоть несколько слов Майкопскому кургану и мегалитам атлантической Европы, описывая Византию и Халифат, рассказать о появлении сложных обществ в Запад­ной Африке, а в связи с Индией I тыс. н.э. объяснить, что такое Фунань, Ангкор, Аютия, Маджапахит и т.д. Если этого не сделать, история распа­дается на мелкие части, и, что главное, намеренно или нет внедряется мысль о движении человечества широким фронтом по ступенькам про­гресса. Это не означает безоглядной апологии диффузионизма, у перифе­рии могут быть свои независимые достижения, которые, конечно же, сле­дует отмечать.

Прежде чем переходить к новому разделу – превращению Мир-Сис­темы в действительно всемирную коммуникативную сеть и затем к пе­риоду стремительного роста, который в обозримом времени, по-види­мому, завершится – надо рассказать об Америке. Пусть это будет лишь несколько страниц, но методически их выделение в особый раздел необ­ходимо: история Америки до Колумба – это не только не Средневековье, но и не Древность, а история вообще другого отдельного мира.

Развитие Нового Света до появления здесь европейцев в главных чер­тах похоже на развитие Евразии. Одно из различий состоит в том, что все культуры Америки имеют сравнительно недавние общие корни – заселе­ние региона началось в то время, когда в Восточной Азии уже была из­вестна керамика. Как и в Старом Свете, в Америке возникают две нукле­арные зоны формирования сложных обществ, в силу неодинаковых при­родных условий довольно отличные друг от друга. Общим для всей Аме­рики является отсутствие здесь дикорастущих видов растений, которые бы обеспечивали хотя бы сезонную оседлость уже на стадии усложнен­ного собирательства. Точнее, такие растения есть, но лишь в умеренной зоне Северной Америки (Калифорния и Плато) – корневища камас (Camasia quamash), дикий болотный рис (Zizania aquatica), вымерший низ­корослый калифорнийский злак, напоминавший овес. Однако развитие специализированного собирательства на подобной основе происходило в то время (примерно с начала I тыс. до н.э.), когда в Нуклеарной Америке (от северо-западной Аргентины до Мексики) уже давно сложилась произ­водящая экономика. Что же касается этой последней зоны, то обилие в ее пределах растений, потенциально годных для окультуривания в сочетании с их первоначально низкой урожайностью, по-видимому, обусловило обилие микроочагов окультуривания и то гигантское разнообразие куль­турной флоры, которое застали в Америке европейцы.

Становление производящего хозяйства в Центральных Андах и в Ме­зоамерике началось с VII–VI тыс. до н.э. Если ранние датировки первой южноамериканской кукурузы подтвердятся, это будет означать, что с са­мого начала между двумя регионами существовали опосредованные кон­такты. Оба региона сходны тем, что появление первых деревень (то есть пе­реход к круглогодичной оседлости) и первых монументальных сооруже­ний (то есть становление сложных обществ) следуют в них одно за другим с временным зазором всего лишь в тысячу лет, а в некоторых районах (се­веро-центральные районы побережья Перу) практически вплотную (ру­беж IV–III тыс. до н.э.) (Haas, Creamer 2006). Это отличает Америку не только от Передней Азии, но и от Китая.

Хозяйственный потенциал перуанской цивилизации был выше, чем у Мезоамерики – не только земледелие с использованием обширного на­бора культурных растений, но и эффективное морское рыболовство, а также ско­товодство, в том числе транспортное. Еще во II тыс. до н.э. в Боливии по­является металлургия меди, после рубежа нашей эры – оловянистая бронза, в конце I тыс. н.э. – выплавка меди из серосодержащих руд. Мезо­америки перуанская металлургия достигла лишь во второй половине I тыс. н.э., причем хозяйственное значение металлургии в Мексике и Гва­темале оставалось незначительным. В то же время территориальные рамки перуанской цивилизации были ýже рамок цивилизации мезоамери­канской и соответственно ее демографический потенциал был ниже (вы­тянутая с севера на юг, древнеперуанская культурная область зажата ме­жду океаном и малопригодными для обитания восточными склонами Анд).

Хотя сложные общества появляются в Андах как минимум на 1500 лет раньше, чем в Мезоамерике (2700 г. до н.э., если не раньше, против 1200 г. до н.э., максимум 1500 г. до н.э.), настоящие государства возникают там позже (последние века до н.э. в Мексике и первые века н.э. – в Боливии и Перу). Как и в Старом Свете, развитие технологии, демографический рост и ус­ложнение социальной структуры в центрах цивилизаций Нового Света сопровождалось расширением их влияния на соседние территории. В Центральной Америке граница между преимущественно центральноанд­ской и преимущественно мезоамериканской зонами культурных связей проходила в западной Коста-Рике. К моменту открытия Нового Света ев­ропейцами его развитие явно шло в направлении возникновения собст­венной американской мир-системы и превращения всей Нуклеарной Аме­рики в единое информационное поле. В обозримой перспективе туда должны были войти также умеренная зона Северной Америки и Амазо­ния. Если пофантазировать, то можно предположить, что через какое-то время ламы попали бы в Мексику, а это бы привело к общему росту хо­зяйственного потенциала, отказу от замаскированного под жертвоприно­шения людоедства как обычной практики и к превращению рыхлых поли­тических образований типа державы ацтеков в централизованные госу­дарства благодаря возможности перемещения на дальние расстояния не только предметов роскоши, но и продуктов питания.

Америка до Колумба интересна как опытный полигон, помогающий – при сравнении с Евразией – определить наиболее устойчивые тенденции развития. В целом не вызывает сомнения значительный параллелизм эво­люции обществ в Старом и в Новом Свете, при том что конкретные формы культуры редко совпадают. Поразительно не отсутствие в Аме­рике колеса (оно-то как раз было открыто и в Мексике, и в Перу, но нигде не нашло применения), а незнакомство перуанских индейцев с орудиями типа мотыги и обычного ножа (перуанское режущее орудие напоминает эскимосский улу – женский нож полулунной формы). На этом фоне тре­бует объяснения отсутствие эндемичных очагов развития в Африке юж­нее Сахары и в Австралии. К числу очевидных негативных факторов в обоих регионах относятся низкое природное разнообразие, а в Австралии еще и незначительность обитаемой территории (половина континента почти непригодна для обитания; в период последнего ледникового мак­симума пустынная, необитаемая часть составляла 90%).

Любая история предполагает рассказ о событиях. Но наша должна от­личаться тем, что события в ней по возможности получают объяснения и оценку на шкале закономерность / случайность. Закономерности же выяв­ляются на основе статистических данных.

В 30-х годах прошлого века Пол Радин, один из наиболее последовательных аполо­гетов субстантивизма в антропологии, писал о том, что нам не интересно, чем питались древние греки, а важно понять и ощутить их духовные дос­тижения (Radin 1933: XI). Думаю, что наша задача как раз противополож­ная.

Сейчас изучение прошлого осуществляется в рамках множества неза­висимых проектов силами исследователей, принадлежащих к разным на­учным школам и использующим разные системы понятий. Пожалуй, лишь марксисты и школа Стьюарда пытались применить ко всем общест­вам единые сетки понятий, но сами наборы подобных понятий были не­допустимо ограниченны, а порой и просто неадекватны материалу. Соз­данная А. В. Коротаевым, А. С. Малковым и их коллегами динамическая карта роста городских поселений (www.openhistory.net) мне кажется образцом для подражания. В основу сравнения разных об­ществ должны быть положены те же самые факторы, которые привлекают внимание при сопоставительной оценке современных обществ: демогра­фическая плотность и численность населения, валовой продукт на душу населения, энергетическая оснащенность, продолжительность жизни, процент насильственных смертей, разница в доходах разных социальных слоев, процентное соотношение между производящим и непроизводящим населением, уровень грамотности, характер и формы неравенства между полами. В отношении многих обществ на некоторые из подобных вопро­сов получить сколько-нибудь точный ответ, скорее всего, не удастся, но стремиться к сбору такой информации необходимо. Только с подобными цифрами в руках можно давать оценку историческим событиям, повлек­шим за собой трансформацию обществ в том или ином направлении. Единственное, что вряд ли подлежит сравнительной оценке – это искус­ство, литература и т.д. При этом вполне возможно предложить далекие от мистики объяснения того, почему классические майя или египтяне оста­вили после себя такую бездну произведений изобразительного искусства, а Хараппа в этом отношении почти стерильна, или чем социальный кон­текст искусства греческой классики отличается от контекста искусства Ахеменидов.

Библиография

Березкин Ю. Е. 2000. У истоков месопотамской письменности и государства. Ар­хеологические вести 7: 334–338.

Дьяконов И. М. 1994. Пути истории: от древнейшего человека до наших дней. М.: Наука.

Дьяконов И. М., Неронова В. Д., Свенцицкая И. С. 1983. (Ред.). История Древ­него Мира. Т. 1–3. М.: Наука.

Коротаев А. В. 2003. Социальная эволюция. Факторы, закономерности, тенден­ции. М.: Восточная литература РАН.

Коротаев А. В. 2006. Периодизация истории Мир-Системы и математические макромодели социально-исторических процессов. История и Математика: Проблемы периодизации исторических макропроцессов / Ред. Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев, С. Ю. Малков, с. 129–132. М.: КомКнига/УРСС.

Лынша В. А. 2001. Гордон Чайлд и американский неоэволюционизм. Этногра­фическое обозрение (5): 3–17.

Панов А. Д. 2006. Сингулярность Дьяконова. История и Математика: Проблемы периодизации исторических макропроцессов / Ред. Л. Е. Гринин, А. В. Ко­ро­таев, С. Ю. Малков, с. 31–37. М.: КомКнига/УРСС.

Риккерт Г. 1998. Науки о природе и науки о культуре. М.: Республика.  

Adams RN. 1975. Energy and Structure. A Theory of Social Power. Austin, TX: Univetsity of Texas Press.

Child G. V. 1943. What Happened in History. Harmondsworth: Penguin.

Covarrubias M. 1954. The Eagle, the Jaguar, and the Serpent. Indian Art of the Ameri­cas. New York, NY: Knopf.

Haas J., Creamer W. 2006. Crucible of Andean Civilization. The Peruvian Coast from 3000 to 1800 BC. Current Anthropology 47(5): 745–775.

Hassan F. A. 2002. Archaeology and linguistic diversity in North Africa. Examining the Farming/Language Dispersal Hypothesis / Ed. by P. Bellwood, C. Renfrew, pp. 127–133. Cambridge, UK: McDonald Institute.

Lu T. L.-D. 2006. The occurrence of cereal cultivation in China. Asian Perspectives 45(2): 129–158.

Radin P. 1934. The Method and Theory of Ethnology. An Essay in Criticism. New York, NY: McGraw-Hill.


| Просмотров: 6400

Ваш комментарий будет первым
RSS комментарии

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.
Пожалуйста зарегистрируйтесь или войдите в ваш аккаунт.

Последнее обновление ( 08.09.2008 )
 
< Пред.   След. >
© 2017