Cliodynamics
Клиодинамика





Locations of visitors to this page

web stats

Скачать статьи

Форум


Причины Революции

Навигация
Главная
Клиодинамика
Статьи
Методология и методы
Конференции
СМИ о клиодинамике
Библиотека
- - - - - - - - - - - - - - -
Причины Русской Революции
База данных
- - - - - - - - - - - - - - -
Ссылки
Помощь
Пользователи
ЖЖ-Клиодинамика
- - - - - - - - - - - - - - -
English
Spanish
Arabic
RSS
Файлы
Форум

 
Главная arrow Библиотека arrow Ароморфозы в живой природе и обществе: опыт сравнения биологической и социальной форм макроэволюции
Ароморфозы в живой природе и обществе: опыт сравнения биологической и социальной форм макроэволюции Версия в формате PDF 
Написал Елена Еманова   
21.12.2009
 Ароморфозы в живой природе
и обществе: опыт сравнения биологической и социальной форм макроэволюции* 

Л. Е. Гринин, А. В. Марков, А. В. Коротаев

Опубликовано в: Эволюция: Космическая, биологическая, социальная. // под ред. Л. Е. Гринина, А. В. Маркова, А. В. Коротаева. Выпуск 1. (с. 176–225).  Москва: Книжный дом «Либроком». 2009.

 Введение Среди эволюционистов уже полтора столетия не стихают споры о возможности и границах применимости эволюционной теории Дарвина к социальной эволюции (см., в частности, об этих дискуссиях в новейший период: Hallpike 1986; Pomper, Shaw 2002; Mesoudi et al. 2006; Aunger 2006; Barkow 2006; Blackmore 2006; Mulder et al. 2006; Borsboom 2006; Bridgeman 2006; Cronk 2006; Dennett, McKay 2006; Fuentes 2006; Kelly et al. 2006; Kincaid 2006; Knudsen, Hodgson 2006; Lyman 2006; Mende, Wermke 2006; OBrien 2006; Pagel 2006; Read 2006; Reader 2006; Sopher 2006; Tehrani 2006; Wimsatt 2006). Нам уже приходилось анализировать некоторые подходы, связанные со сравнением биологической и социальной эволюции, равно как и высказывать собственные взгляды по этому вопросу (см.: Гринин, Коротаев 2007б; 2009; Гринин, Марков, Коротаев 2008: 145–152). К сожа­лению, в большинстве случаев наблюдается поляризация взглядов, либо почти полностью отрицающих ценность дарвиновской теории для соци­альной эволюции (см., например: Hallpike 1986), либо, напротив, доказы­вающих, что культурная эволюция демонстрирует ключевые дарвиновские эволюционные признаки, и поэтому структура науки о культурной эволюции должна разделять фундаментальные черты структуры науки о биологической эволюции (Mesoudi et al. 2006). На наш взгляд, сегодня рассматривать макроэволюцию только в аспектах или сходства, или отличия между биологической и социальной эволюцией – значит мыслить узко и в значительной мере контрпродуктивно. Мы считаем, что необходимы иные подходы, более конструктивные и более отвечающие духу современного стремления к междисциплинарности в науке.Потребность в осмыслении мира в его единстве существовала едва ли не с начала появления абстрактного мышления. Что касается идей эволюции как общего порядка существования мира, то их можно обнаружить уже в философских построениях, начиная с древней Индии и до античности (см.: Воронцов 1999). Первые идеи научного подхода к эволюции, как известно, возникли только в XVIII в. В XIХ в. эволюционные воззрения стали уже частью научного мышления. Подтвержденные большим количеством неоспоримых фактов, они постепенно утвердились в геологии, космологии и фактически параллельно в биологии и обществознании (точнее, в философии, истории и близкой к ней тогда социологии), оказывая влияние друг на друга. Идея эволюции как общего хода развития природы и общества и в целом материи (а в отношении живой природы и общества вместе с идеей прогресса) в последние десятилетия XIХ в. стала одной из важнейших составляющих науки и философии. Эта идея дала возможность увидеть всю картину развития мира в целом. Однако такие подходы исходили из довольно наивной веры в линейность развития и универсальность всеобщих законов, а также из того, что «между природой и знанием существует полное совпадение» (см.: Bunzl 1997: 105). Вот почему эволюционизм позитивистской философии скоро перестал удовлетворять быстро развивающуюся науку и стал отвергаться, равно как и идея непрерывного прогресса (Парсонс 2000: 44). Концепции эволюции, однако, не умерли, к ним вернулись на новом уровне научных знаний и активно развивали их, причем не только в биологии, но и в социологии и социокультурной антропологии[1]. И хотя на протяжении ряда последних десятилетий немало авторов так или иначе пытались связать биологическую и социальную эволюции, однако в целом эволюционизм в каждом из этих направлений развивается изолированно (правда, существенно более активно и продуктивно в биологии). В большинстве случаев биологи и социологи, занимающиеся эволюцией, не знают о том, что многие проблемы и идеи, над которыми они работают, являются сходными. Авторы данной статьи убедились в этом на собственном опыте, обнаружив, что решения, найденные в одной области, могут быть вполне применимы и в другой. По этой причине очень желательно создать некое общее поле эволюционистики (см. подробнее Введение к настоящему альманаху). Однако на современном уровне развития науки для того, чтобы попытаться увидеть макроэволюцию в большем масштабе, чем позволяет одна область науки, требуются такие подходы, которые, с одной стороны, хотя бы минимально обеспечили операционность используемой терминологии и законов, а с другой – не сводили бы одну форму макроэволюции к другой (например, выравнивая всех по минимальному общему знаменателю, скажем, энергии или энтропии). Задача эта очень сложна, поэтому любые серьезные попытки продвинуться в этом направлении следует приветствовать и поддерживать. В настоящей статье мы попытались представить некий научный инструментарий, который, по нашему мнению, может помочь в выработке общих подходов к биологической и социальной макроэволюции.В своей статье мы представляем группу «правил» и «законов», которые в той или иной степени могут быть применимы к обоим типам макроэволюции. При этом, естественно, работа по объединению инструментария, годящегося для анализа обоих типов макроэволюции, не могла носить механический характер. Во-первых, мы везде стремились показать не только сходства в «работе» этих правил, но и существенные различия, возникающие при их применении к биологической и социальной эволюции. Во-вторых, помимо уже давно устоявшихся в биологии правил, мы также вынуждены были предложить вниманию читателя заново сформулированные нами правила. Некоторые из них первоначально нами были выработаны именно для социальной эволюции (об этом см. ниже).

Говоря о правилах макроэволюции, мы исходим из того, что их надо понимать не как жесткие зависимости и соотношения, которые обязательно должны иметь место в явлениях определенного класса, а скорее как некие принципы или тенденции, достаточно часто (но далеко не всегда) подтверждающиеся фактами и поэтому помогающие давать более адекватное объяснение сложным процессам и явлениям, которые без привлечения тех или иных правил объясняются хуже или менее полно (см. также: Черных 1986).

Под научным законом нами понимается некое утверждение, созданное на основе обобщения множества более или менее сходных случаев, объединенных общими подходами, выводами, ло­гикой, правилами соответствия и интерпретации. Таким образом, в нашем понимании научный закон есть особым образом оформленное утвержде­ние о том, что нечто произойдет (или не произойдет) с той или иной сте­пенью полноты при строго оговоренных условиях (см.: Гринин 2007д; Гринин, Коротаев 2007б; 2009; Гринин, Марков, Коротаев 2008: 8–9).

Все анализируемые правила связаны с переходом биологических и социальных систем и эволюции в целом на новые качественные уровни или с «новизной». Дать научное определение этого понятия сложно. В целом мы ориентируемся на следующее, которое использует А. С. Раутиан (2006, со ссылкой на: Николис, Пригожин 1979; 2003; Эйген, Винклер 1979; Эбелинг и др. 2001; Пригожин 2002; Гленсдорф, Пригожин 2003; Пригожин, Стенгерс 2003; Эбелинг 2004). Новизна  мера причинной независимости неопределенности и (если угодно, «степени случайности» связи) последующих состояний субъекта развития по отношению к предыдущим. Она обусловливает: 1) саму возможность последовательной смены предыдущих состояний последующими; 2) отсутствие строгого детерминизма – однозначного предопределения будущего прошлым. Более полная система правил, законов и принципов представлена в нашей монографии (Гринин, Марков, Коротаев 2008). В настоящей статье мы выделяем прежде всего правила и законы макро­эволюции, ведущие, по нашему мнению, к наиболее важным изменениям (в плане расширения ближайших или отдаленных возможностей и преимуществ биологических таксонов или обществ), которые мы вслед за рядом биологов называем ароморфозами. Биологические и социальные ароморфозы. Правило ароморфозаКак и всякое широкое биологическое обобщение, понятие «ароморфоз» неизбежно остается несколько расплывчатым; его трудно определить строго и однозначно. Первоначально ароморфоз понимался как направление эволюции, при котором биологическое процветание группы достигается посредством морфофизиологического прогресса (А. Н. Северцов 1939; 1967). При этом о степени «биологического процве­тания» группы можно судить, например, по достигнутому уровню разно­образия, численности или биомассы. Что касается «морфофизиологиче­ского прогресса», то главным его критерием А. Н. Северцов считал повы­шение энергии жизнедеятельности. В дальнейшем такой «энергетический» подход был подвергнут критике как слишком односторонний (Татаринов 1976). И. И. Шмальгаузен (1969) подчеркивал важность такого критерия (или симптома) аромофоза, как усложнение организации, неразрывно связанное с усложнением или расширением условий существования. Важность «экологической» составляющей ароморфоза (расширение условий существования, расширение адаптивной зоны) подчеркивалась многими авторами. В качестве примера можно привести два удачных, на наш взгляд, определения: 1. «Ароморфоз – это расширение жизненных условий, связанное с усложнением организации и повышением жизнедеятельности» (Шмальгаузен 1969: 409). 2. «Ароморфоз – повышение уровня организации, позволяющее ароморфным организмам существовать в более разнообразных условиях среды по сравнению с их предками, а ароморфному таксону расширить свою адаптивную зону» (А. С. Северцов 2007: 30–31). При этом мы не согласны с позицией, что «ароморфоз» как термин совершенно эквивалентен «эволюционному прогрессу» (Давиташвили 1972: 10). Эволюционный прогресс гораздо шире, чем только ароморфные
изменения, хотя, конечно, ароморфозы являются важнейшей частью эволюционного прогресса. С другой стороны, неправомерно выглядит
утверждение Н. В. Тимофеева-Ресовского и соавторов (1969: 226–228), что если при регрессе мы наблюдаем выход в новую адаптивную зону благодаря приобретению группой каких-то новых особенностей, то тогда можно распространить понятие ароморфоза (арогенеза в терминологии Тимофеева-Ресовского, Воронцова, Яблокова [Там же: 224]) и на явления регресса группы.
Классическими примерами наиболее крупных биологических ароморфозов традиционно счи­таются: появление эукариотической клетки
(см., например: Шопф 1981); переход от одноклеточных организмов к многоклеточным (происходивший многократно и независимо во многих линиях одноклеточных эука­риот [см., например: Валентайн 1981: 149]); переход растений, членисто­ногих и позвоночных к жизни на суше (Он же 1981); происхождение млекопитающих от зверозубых рептилий (териодонтов [Татаринов 1976]); появление человека разумного и др.
Понятия «ароморфоз» или эвристически аналогичного ему в теории социальной эволюции, к сожалению, не было выработано. Мы считаем, что адаптация данного понятия для теории социальной эволюции явится важным шагом вперед в развитии как самой этой теории, так и общей теории макроэволюции. Нам кажется продуктивным пред­ложение Х. Й. М. Классена рассматривать макроэволюцию как «процесс струк­турной реорганизации во времени, в результате которой возникает форма или структура, качественно отличающаяся от предшествующей формы» (Классен 2000: 7)[2]. Хотя само это определение принадлежит Ф. В. Воже (Voget 1975: 862), однако именно Классен наиболее последовательно от­стаивает это определение в рамках социокультурной антропологии (Claessen, van de Velde 1982: 11ff.; 1985: 6ff.; 1987: 1; Claessen 1989: 234; 2000; Claessen, Oosten 1996 и т. д.; см. также: Collins 1988: 12–13; Sanderson 2007; Bondarenko, Grinin, Korotayev 2002). Исходя из данного определения, о социальной макроэволюции в принципе тоже можно говорить как о процессе структурной реорганизации обществ или институтов во времени, в результате которой возникает форма или структура, качест­венно отличающаяся от предшествующей формы, что, как правило, дает такому обществу определенные преимущества (в широком смысле) в его взаимодействии с природной или социальной окружающей средой в на­стоящем или будущем. Однако без инструмента, с помощью которого можно определить эволюционную важность таких структурных реоргани­заций, их перспективность или тупиковость, понять общий ход макроэво­люции трудно. К сожалению, в работах, посвященных социальной и куль­турной эволюции, подобная классификация эволюционных изменений прак­тически отсутствует. Понятие социального ароморфоза, по нашему мнению, может помочь в создании такой типологии и классификации. Только при введении такого понятия социальный эволюционизм ста­нет «истинно научной деятельностью по поиску номотетических объясне­ний для подобных структурных изменений» (если использовать выраже­ние Классена [Claessen 2000: 2], сделанное по другому поводу).Таким образом, мы считаем, что использование важных теоретических достижений биологической макроэволюционной теории, в том числе и не­которых терминов – разумеется, при творческом переосмыслении и с не­пременным учетом специфики социальной эволюции, – может оказаться продуктивным (опыт такого заимствования см.: Коротаев 1997; 2003; Гринин, Коротаев 2007б; 2008а; 2008б; 2009; Гринин, Марков, Коротаев 2008)[3]. Такой подход является вполне оправ­данным, поскольку социальным наукам как более поздним по вре­мени достижения зрелости вообще свойственно заимствование из естест­венных наук – от геологии до синергетики. И если в социальной науке удобный термин отсутствует, то почему бы его не взять из более развитой науки? В процессе нашей работы по адаптации некоторых биологических терминов к описанию социоэволюционных феноменов выяснилось, что такой подход оказывается продуктивным и в плане сравнения различных аспектов социальной и биологической макроэволюции. С другой стороны, вполне реально может быть и обратное влияние. В частности, как уже выше сказано, целый ряд идей, которые были выработаны двумя из трех авторов статьи в приложении к социальной эволюции, оказались вполне подходящими и для биологической (например, правило особых/исклю-чительных условий для возникновения ароморфозов, в которое был фактически добавлен только термин «ароморфоз» вместо «новизна»; то же касается и правила ароморфной эстафеты).Социальный ароморфоз можно приблизительно определить как уни­версальное (широко распространенное) изменение (инновацию) в разви­тии социальных организмов и их систем, которое повышает сложность, приспособленность, интегрированность и взаимное влияние обществ
(см.: Гринин, Коротаев 2007б; 2008а; Гринин, Марков, Коротаев 2008).
В результате социальных ароморфозов: а) повышается уровень сложности обществ и увеличиваются возможности для них расширить (изменить) природную и социальную среду их су­ществования и функционирования (что проявляется, например, в росте населения и/или производства); растет степень устойчивости обществ в отношении влияния среды; б) увеличивается скорость не разрушающих общественную систему раз­вивающих изменений, включая скорость заимствований; в) растет степень интегрированности обществ, создаются особые стабиль­ные надсистемы (например, цивилизации, экономические и военные союзы) и надобщественные зоны, центры и особые надобщественные сферы, не принадлежащие ни одному обществу в отдельности; г) увеличиваются темпы эволюции в направлении создания сверхсложных предельных суперсистем (мир-систем, человечества), в рамках которых каждая общественная система, оставаясь автономной, становится частью такой сверхкрупной системы и развивается в ее рамках за счет специализации и особого внутрисистемного разделения функций. Свою роль в социальной макроэволюции играют ароморфозы всех уровней, однако, по нашему мнению, социальные ароморфозы, характеризующиеся пунктами «в» и «г», имеют особое значение, поскольку они относятся, условно говоря, к ароморфозам высшего типа, которые повлияли на ход исторического процесса в целом, а не только изменили историческую судьбу отдельных обществ. В качестве примеров социальных ароморфозов высшего типа можно привести изобретение системы первобытного эгалитарного перераспреде­ления, способствующего лучшей адаптации к окружающей среде и устойчивости коллективов; идеологическое осмысление системы родства и свойства, создавшее универсально удобную систему социального структурирования; переход к производящему хозяйству, давшему начало мощному искусственному увеличению объема полезной для человека биомассы, а также целенаправленному использованию силы животных; создание развитых ирригационных систем, обеспечивших экономический базис первых цивилизаций и государств; появление городов (в рамках процесса урбанизации в дальнейшем в свою очередь происходили многие важные социокультурные ароморфные сдвиги); общественное разделение труда, обеспечившее развитие ремесла, торговли, управления, культуры; появление государства, в рамках которого в конечном счете качественно изменились все социальные, этнические и политические процессы; возникновение письменности, что стало основой информационного переворота, появления развитых административных систем, литературы, науки; переход к металлургии железа, после чего только и могло завершиться формирование Мир-Системы в ее основных афроевразийских границах[4]; появление мировых религий, позволивших культурно, идеологически и этически сблизить сотни до того чуждых друг другу обществ и народов; изобретение книгопечатания, давшего начало второму информационному перевороту; появление нового типа науки, основанной на математике, в результате чего масштабы инноваций увеличились на порядки; становле­ние развитых рыночных систем, создавших основы для промышленной революции; появление компьютерных технологий и т. д.Каждый из этих социальных ароморфозов имел множество самых раз­нообразных и обычно очень важных последствий, в целом способство­вавших повышению возможностей обществ в плане их устойчивости или расширения емкости используемой ими среды.Как общий эволюционный алгоритм в реализации и биологического, и социального ароморфоза, так и сами критерии обоих типов ароморфозов имеют важные черты сходства. Так, было отмечено, что в основе ароморфоза «лежит обычно одно какое-нибудь частное приобретение, которое... приводит к крупным преимуществам для организма, ставит его в благоприятные условия размножения, увеличивает его численность и его изменчивость... и тем самым ускоряет темп его дальнейшей эволюции.
В этих благоприятных условиях идет затем полная перестройка всей организации» (Шмальгаузен 1969: 410; см. также: А. С. Северцов 1987:
64–76). И далее, в ходе адаптивной радиации, эти изменения организации более или менее широко распространяются, порой со значительными вариациями.
Похожим образом это происходит и в социальной макроэволюции. Возьмем, например, изобретение железа. Как известно, выплавка железа эпизодически производилась еще в III тыс. до н. э., но реально процесс по­лучения низкосортной стали впервые вошел в обиход где-то в середине
II тыс. до н. э., вероятно, в Малой Азии (см., например: Чубаров 1991: 109). Особое распространение железная металлургия получила в государстве хеттов, которые охраняли свою монополию. Но сама технология производства железа была еще примитивной и не могла обеспечить подавляющего преимущества. Падение Хеттского царства положило конец этой монополии и открыло возможность для распространения металлургии железа (Граков 1977: 17; Брей, Трамп 1990: 82; Гиоргадзе 2000: 122–123; Дьяконов 2004: 400). Начался процесс, сходный с тем, что в биологии называется адаптивной радиацией. В течение первой половины I
тыс.
до н. э. технологии производства и обработки железа (но с некоторыми существенными вариациями, связанными в том числе с раз­ными по качеству и составу рудами и топливом) широко распространи­лись по всему Ближнему Востоку и большей части Европы, а затем и по всей афроевразийской мир-системе (Чубаров 1991: 109, 114; Граков 1977: 21; Колосовская, Шкунаев 1988: 211–212; Дэвис 2005: 61; Златковская 1971: 47). Распространение индустрии железа вело к рево­люционным изменениям в разных сферах жизни: совершенствовалось плужное земледелие, а с ним и вся аграрная система; интенсивно развива­лось ремесло; на месте варварских обществ возникали цивилизации; фор­мировались армии нового типа, то есть массовые, вооруженные относи­тельно дешевым, но эффективным железным оружием; для поддержания существования этих армий возникли принципиально более развитые нало­говые системы, а значит, и системы сбора и обработки информации, и т. д.
Между биологической и социальной макроэволюцией существуют как большие сходства, так и большие различия, анализ которых в задачу настоящей статьи не входит (он сделан нами в других работах: Гринин, Коротаев 2007б; 2009; Гринин, Марков, Коротаев 2008). Стоит указать только на одно, едва ли не самое фундаментальное различие между ними: биологическая макроэволюция имеет преимущественно аддитивный, или на­копительный, характер, а со­циальная – в значительной степени последовательно-прогрессивный, или вытеснительный. Различия между социальными и биологическими ароморфозами при­мерно те же, что и в целом между направлениями разворачивания обоих типов макроэволюции: если развитие биологических ароморфозов обычно способствует росту биоразнообразия[5], то распространение социальных ароморфозов в тенденции
(но только в тенденции!) ведет к вытеснению более простых социальных форм более сложными. Так, по мере развития железного производства его неизбежно должны были освоить все, а общества-изоляты, лишенные информации о нем, настолько отстали, что впоследствии знакомство с этими «высокими технологиями» для ряда из них стало шоком (и в большинстве случаев заканчивалось их исчезновением, распадом или поглощением иными, технологически более развитыми обществами).
Посмотрим, что можно считать главными критериями биологического ароморфоза и насколько эти критерии подходят к социальному аромор­фозу. Такими критериями, по-видимому, можно считать: 1) повышение уровня (~ усложнение) организации, часто сопровождающееся ростом «общей энергии жизнедеятельности», – морфофизиологический или структурно-функциональный критерий;2) расширение условий существования, рост независимости организма от колебаний внешних условий (в исторической перспективе это более или менее соответствует расширению адаптивной зоны) – экологиче­ский критерий; 3) биологическое процветание, или биологический прогресс по А. Н. Се-верцову, достигаемый благодаря первым двум пунктам. Биологический прогресс можно оценить по росту разнообразия (морфологического, таксономического и экологического), численности и суммарной биомассы группы. Благодаря биологическому прогрессу приобретенные ароморфным таксоном свойства получают широкое распространение – биологический критерий.Ясно, что все эти критерии являются довольно нестрогими, а два послед­них обычно применимы только в ретроспективе. Все три критерия соответствуют многим социальным ароморфозам. Можно взять в качестве примера создание эффективных ирригационных систем, которые обеспечили базис цивилизации, государств (и их аналогов) в долинах крупных рек сначала Ближнего Востока (с конца IV тыс.
до н.
 э.), а потом и в других регионах (IIIII тыс. до н. э.). Хорошо известно, что на этой базе наблюдался мощный демографический рост и произошло качественное усложнение структуры общества (критерий 1).
Ирригация обеспечила создание запасов продовольствия, систем социального обмена (и в какой-то мере страхования). Все это расширило условия существования, радикально повысило степень независимости общественных организмов от колебаний внешних экологических и даже социальных условий (критерий 2). Свидетельство этому – длительное существование ближневосточных (и других ирригационных) цивилизаций и некоторых государств. Наконец, на базе этих критериев мы видим несомненное процветание и экспансию ирригационных цивилизаций (критерий 3), которые можно оценить по целому ряду объективных критериев: скажем, росту культурно-хозяйственного разнообразия социальных единиц и образований
(таких, например, как храмовые, городские, торговые), росту населения или площади контролируемой ими территории.
В отношении социального ароморфоза можно добавить еще один важный критерий (он применим и к биологическому ароморфозу, но в весьма ограниченной степени, поскольку последний способен широко распространяться только в рамках определенного таксона, но не за его пределами). Этот критерий можно назвать критерием диффузии (степени распространимости и соответственно адаптивности), то есть широты возможности заимствовать ароморфные инновации и использовать их в новых условиях[6]. В отношении многих социальных ароморфозов этот критерий становится едва ли не важнейшим (как выше мы видели в отношении заимствования технологии выплавки и обработки железа). Чем шире способность ароморфоза распространяться и адаптироваться к различным условиям, тем слабее конкурентные возможности тех обществ, которые все же не захотели или не смогли его принять. Таким образом, это свойство социальных ароморфозов обеспечивает тенденцию к сближению линий социальной макроэволюции и в заметной степени придает последней вытеснительный характер. В то время как в биологической макроэволюции ароморфозы хотя и распространяются достаточно широко, так, чтобы дать начало новому типу или подтипу (например, такой важнейший ароморфоз, как появление позвоночника), однако это не ведет к вытеснению других крупных таксонов, неспособных к такой модификации и не имеющих для этого побудительных факторов. Если вернуться к классификации качественных изменений в рамках биологической макроэволюции, то в случае, когда к данному эволюционному изменению неприложим критерий 2 (развитие идет в пределах старой адаптивной зоны или происходит смена адаптивной зоны без ее расширения), говорят об алломорфозе[7]; сужение адаптивной зоны, в том числе сопровождающееся выработкой пусть и весьма сложных и совершенных, но частных приспособлений, называют экологической специализацией. Для эволюционных событий, удовлетворяющих критерию 2, но не критерию 1 (расширение адаптивной зоны без усложнения организации), предложен термин эпектоморфоз (Иорданский 2001). Примерами эпектоморфозов являются появление кожного дыхания у земноводных, раковины – у моллюсков, возникновение особого осевого скелета и мускулатуры у змей (Там же: 361)[8]. Что касается биологического прогресса (критерий 3), то он может достигаться множеством неароморфных путей, в том числе за счет морфофизиологического регресса (упрощения организации), экологической специализации, алломорфоза, эпектомор­фоза и т. д. (Шмальгаузен 1939; 1969; Матвеев 1967; А. С. Северцов 1987; Иорданский 2001; Тимофеев-Ресовский и др. 1969 и т. д.). Явление частичного социального прогресса на фоне определенного регресса и упрощения организации нередки в социальной макроэволюции. Так, распад крупной империи может вести к прогрессу местной жизни, образованию местных феодализированных государств и династий, росту городов и т. п., чему дает множество примеров история Западной Европы, Руси или отдельные периоды истории Китая. Многочисленные примеры эволюционных преобразований, удовлетворяющих критериям 1 и 2, но не 3, можно наблюдать в периоды становле­ния новых крупных таксонов. Например, в ходе «маммализации» (то есть приобретения черт млекопитающих) многие группы зверозубых рептилий параллельно приобретали прогрессивные «маммальные» признаки, что сопровождалось расширением их потенциальной адаптивной зоны, но лишь одна из этих линий сумела в полной мере реализовать свои потенции и стала ароморфной, дав начало млекопитающим (Татаринов 1976).Подобные примеры могут быть приведены и для социальной макроэволюции. Так, в период позднепервобытного усложнения обществ усили­лись процессы политогенеза, в результате чего общества разных типов приобретали сходные признаки, способствующие функциональной дифференциации и социальной стратификации социумов, отделению власти от большинства населения и концентрации ее в руках отдельных групп, а также расширению возможностей административного управления социумом. Типов таких сложных обществ было много, но только одна из линий сумела в конечном счете в полной мере реализовать свои потенции и стала ароморфной, дав начало развитию государственной организации
(см. подробнее: Гринин, Коротаев 2009;
Grinin, Korotayev 2009; Grinin 2009).
Поскольку роль ароморфозов в эволюции биосферы очень высока, некоторые исследователи прямо говорят о правиле прогрессивной эволюции или ароморфоза. По мнению А. С. Раутиана (1988а: 103; см. также Раутиан 1988б), ароморфоз обычно сопровождается проникновением в ранее недоступную адаптивную зону или образованием новой адаптивной зоны путем принципиальной реорганизации отношений с ранее эксплуатировавшимися факторами среды. Комплексность и взаимная согласованность прогрессивных изменений повышает общее организационное превосходство обладателя ароморфоза над средой, что позволяет более разнообразно, активно и, главное, избирательно относиться к факторам среды. Организационное превосходство – наиболее общая предпосылка выработки специфической адаптации к факторам среды, основанная на росте жизнеспособности, а не плодовитости в общем балансе приспособленности (Шмальгаузен 1939; 1968). Но, как мы видели, и в социальной макроэволюции не менее важна роль социальных ароморфозов. Поэтому можно говорить о едином пра­виле ароморфоза (биологического и социального) в макроэволюции, смысл которого заключается в том, что в ходе макроэволюционного про­цесса время от времени в отдельных группах систем происходят такие потенциально значимые изменения (инновации), которые в конечном счете (но не единовременно) оказываются способными обеспечить радикальную качественную реорганизацию больших групп организмов (биологических и социальных), в результате которой: 1) появляется возможность использования новых адаптивных зон и ранее неиспользуемых ресурсов (или радикальное расширение использования старых зон и ресурсов); 2) достигается повышение устойчивости организмов; 3) повыша­ется уровень организации системы; 4) организмы получают другие по­тенциально важные эволюционные преимущества. Эти преобразования ведут к «процветанию» групп и дальнейшему эволюционному прогрессу, а в социальной макроэволюции – к ускорению развития и повышению сте­пени надсоциумной интеграции.Что касается механизмов появления крупных ароморфозов, то, на наш взгляд, их целесообразно рассматривать в двух аспектах. Первый – аспект общего эволюционного контекста. Эволюционно перспективная ароморфная «модель» появляется как один из многих ти­пов качественного изменения в процессе реакции на изменившиеся усло­вия и усложнившиеся задачи. А в этом плане и эволюционно проходные, и эволюционно тупиковые решения, если они вели к важным изменениям, решениям назревших эволюционных задач, можно рассматривать как равноправные. Этим дополнительно объясняется сложность разделения таких понятий, как ароморфоз, алломорфоз, эпектоморфоз и т. п., по­скольку все они обозначают варианты эволюционных решений в ответ на изменившиеся условия или обстоятельства, и «китайской стены» между теми или иными видами эволюционных решений нет. Иными словами, на пути к новым ароморфозам нет заданности, кроме того что имеется объ­ективная потребность в «поиске ответа» на изменившиеся условия или новые проблемы и вызовы. Второй аспект – аспект особости, исключительности (см. ниже правило исключительных условий для совершения ароморфоза). Лишь одно конкретное изменение (модель) из очень многих оказывается достаточно перспективным и универсальным, когда оно доказывает свои конкурентные преимущества и постепенно начинает распространяться, заим­ствоваться, передаваться, навязываться. Причины такой исключительно­сти необходимо в каждом случае исследовать отдельно, но это уже вопрос второго порядка. Иными словами, общий ответ на то, почему реализова­лась некая особо важная ароморфная трансформация, изменившая после­дующий ход макроэволюции, будет таким: она произошла как одна из многих реакций на произошедшие средовые, ресурсные, структурные, факторные или иные существенные изменения. Но у разных таксонов и в разных обществах реакция на выросшие задачи (изменившиеся условия) была очень разная и по содержанию, и по эволюционной перспективно­сти. В дальнейшем из многих моделей перспективными ока­зались только некоторые. Однако их преимущества проявлялись далеко не сразу, и длитель­ное время разные модели могли конкурировать между собой. Таким образом, можно согласиться, что ароморфоз – это качественное по своим последствиям преобразование, не сопровождающееся качественно специфическими формами эволюции (Раутиан 2006). Иными словами, утверждение об отсутствии специфичности у ароморфоза справедливо только в плане механизмов его возникновения и первичного закрепления, но не в плане его эволюционных последствий.Н. В. Тимофеев-Ресовский, Н. Н. Воронцов и А. В. Яблоков пишут: «Итак, нет сомнения, что мы вправе разделить все адаптации на два больших типа по широте и эволюционной потентности: на адаптации ча­стного характера, ведущие к специализации, и на адаптации общего ха­рактера, ведущие к расширению эволюционных возможностей группы и переходу в новые адаптивные зоны[9]. Между этими крайними типами не­легко провести четкую грань, но эта “смазанность” границ естественно вытекает из сложности и многообразия природных условий» (Тимофеев-Ресовский и др. 1969: 253). Нам остается добавить, что указанные адаптации общего характера, собственно, и есть ароморфозы. Далее мы более подробно останавливаемся на механизмах и правилах формирования и распространения ароморфозов в живой природе и обществе.1. Правила, связанные
с характеристикой ароморфозов
Правило ароморфной «эстафеты»Одна и та же группа организмов или обществ не может постоянно быть эволюционным лидером, все время рождать цепь ароморфозов. Ароморф­ные потенции ограничиваются множеством обстоятельств, в том числе структурой самого организма (общества), условиями внешней среды, сте­пенью специализации и др. Очевидно, что «неопределенно длительный и направленный прогресс адаптации невозможен в силу возникающего при этом конфликта устойчивости (приобретенного уровня адаптации) и сво­боды творчества (перспектив будущей адаптации)» (Раутиан 1988а: 104).Любое направление адаптации может исчерпать себя вследствие накоп­ления груза инадаптивности (поскольку каждая адаптация представляет со­бой компромисс, см. ниже). В этом случае говорят о «тупике специализа­ции». В конечном итоге это обычно ведет к упадку, то есть биологическому регрессу (сокращению разнообразия, численности, биомассы). Однако затем ситуация иногда способна измениться, и может возникнуть новый цикл адаптации (прогрессивной специализации) в сходном направлении, «начальные этапы которого, естественно, будут уступать по уровню спе­циализации конечным звеньям предыдущего цикла» (Раутиан 1988а: 100).В отношении социальной эволюции эту идею можно связать с циклами роста и дезинтеграции империй и цивилизаций, при которых после некоторого отступления «назад» к более простым социальным системам не­редко наблюдался очередной виток эволюции к качественно новым уров­ням социальной сложности (см., например: Кульпин 1990; Коротаев, Комарова, Халту­рина 2007; Гринин 1997–2001; 2003а). Известные циклы централизации – децентрализации/феодализации ранних государств нередко заканчивались возникновением централизованных государств нового типа и более высокой организации (см.: Гринин 2007а; 2007б; 2007в; Гринин, Коротаев 2007а). Из сказанного следуют очень важные выводы: а) ароморфозы, которые повышают уровень сложности системы, возникают в новых таксонах, об­ществах (либо в тех же обществах, но на базе новых политических струк­тур); б) но эти системы, однако, не являются полностью чужими в аро­генной линии макроэволюции. Новые лидеры в биологии всегда являются прямыми потомками, а в истории – в той или иной степени наследниками или преемниками (этническими, политическими, культурными или инновационными) тех групп, от которых ими унаследованы или заимствованы предыдущие ароморфные преобразования. Таким образом, возникает своеобразная ароморфная «эстафета» от одних систем к другим, от одного уровня организации к другому, которая и позволяет нам намечать условную траекторию крупных (ароморфных) изменений. Так, например, переход от Средневековья к Новому времени, даже если брать только тех­нический и коммерческий аспекты этого процесса, начался в Северной Италии, откуда «эстафета» перешла к пиренейским странам (Португалии и Испании), сделавшим основной вклад в Великие географические открытия (но не без помощи, в частности, генуэзских мореходов и банкиров), а часть достижений подхватила Германия. Далее в результате Реформации, начавшейся в Германии, и притока американского золота передовой ча­стью Мир-Системы стала Голландия, а от нее «эстафету» приняла Англия              (в ней и совершился промышленный переворот). Англия шла впереди несколько десятилетий, пока (если пропустить несколько достаточно важ­ных эстафетных этапов) «эстафету» не подхватили на какое-то время англо­саксонские США. При этом на каждом этапе можно указать важные ароморфозы, базировав­шиеся на предыдущих достижениях. Таким образом, предложенное нами правило ароморфной «эстафеты» показывает, что цепочка ведущих ароморфозов возникает благодаря преемственности разных таксонов и обществ при достаточно сложной траектории развития, в которой нет прямой линии, а есть, условно говоря,
постоянные колебания, откаты, зигзаги, в результате которых ретроспективно устанавливается траектория ароморфной «эстафеты». Такую составную «эстафетную» эволюционную траекторию вполне можно обозначить и как арогенную линию эволюции. Однако важно учитывать, что указанное правило также подтверждает важный вывод, сделанный А.
 С. Раутианом (1988а; 2006), о том, что арогенез как специфическая форма эволюции (в понимании А. Л. Тахтаджяна [1966]), ведущая непосредственно (без смены модуса) к ароморфозу, оказывается теоретически невозможным, такого рода арогенезов нет и быть не может. «Необходимость смены направлений специализации говорит о риске вымирания на пути к достижению ароморфоза» (Раутиан 1988а: 104). Правило редкости крупных ароморфозов Невозможность арогенеза как прямой непрерывной ароморфной линии изменений объясняет редкость ароморфозов как своего рода перерывов постепенности. Фактически чем крупнее и важнее ароморфоз, тем реже
он происходит. С другой стороны, редкость возникновения аромор-
фозов только подчеркивает эволюционную важность крупных ароморфозов
(и в определенной мере находится с ней в обратной связи). В целом можно считать, что чем крупнее по значимости ароморфоз, тем ниже вероятность его совершения, с учетом, конечно, общего ускорения темпов макроэво­люции
[10]. Редкость крупных ароморфозов, с одной стороны, и известная бы­строта и внезапность перемен, с ними связанных, – с другой, порождали некоторую неясность в отношении того, трактовать ли ароморфозы как относительно краткое филогенетическое событие или как длительный процесс даже в геологическом масштабе времени (см. по этому поводу: Раутиан 2006). Ароморфозы (и биологические, и социальные), как нам кажется, можно рассматривать (в зависимости от контекста) и в том и в другом аспекте. Какие-то важные изменения в определенных мес­тах могут появиться относительно быстро, но как формирование всей не­обходимой цепочки эволюционных арогенных изменений, так и широ­кое распространение этих «инноваций» требует длительного времени. Например, первичное земледелие в некоторых районах Ближнего Востока появилось относительно быстро, но распространение и усовершенствова­ние сельского хозяйства растянулось на тысячелетия, которыми мы и да­тируем аграрную революцию (10–5,5 тыс. лет назад [Гринин 2003а; Гри­нин, Коротаев 2009]). С указанной двойственностью напрямую связано и правило отсроченного ароморфоза, которое будет рассмотрено ниже. Правило редкости крупных ароморфозов коррелирует с правилом обратной зависимости ранга таксона и частоты возникновения таких таксонов в филогенезе, которое в определенном смысле является вполне тривиальным, поскольку чуть ли не в любой природной совокупности каких-либо объектов наблюдается отрицательная корреляция между величиной (масштабом, значительностью) объектов и их численно­стью: крупных животных всегда меньше, чем мелких, гениальных писате­лей меньше, чем плохих, и т. д. Тем более это очевидно в отношении раз­норанговых таксонов. Так, число родов по определению ни при каких об­стоятельствах не может превышать число видов, какую бы выборку мы ни взяли; потому и частота появления новых родов всегда меньше частоты появления новых видов.Таким образом, эпохальные ароморфозы очень редки, что подчерки­вает их статус как важнейших эволюционных событий, каждое из которых порождает целую цепочку разнообразных изменений, которые в свою очередь ведут к новым изменениям, так что в рамках одного крупного ароморфоза происходит множество иных изменений разной степени важности. Взять, например, промышленный переворот XVIIIXIX вв. Он был связан с колоссальными изменениями в транспорте, связи, кредитно-фи­нансовой сфере, образовании, демографических (включая миграцион­ные) процессах, с появлением современных наций и государств и т. д. (см.,
в частности: Гринин 2003а; 2007в).
В биологической эволюции ароморфозы возникают лишь в немногих филогенетических ветвях на каждом данном уровне рассмотрения. Однако в каждый момент геологической истории в биосфере имелось определенное число ароморфных групп, что свидетельствует о характерности ароморфозов для эволюции биоты в целом (Раутиан 1988а). Правило особых (исключительных) условий для возникновения ароморфозов Первичный, непосредственный переход к ароморфозу совершается, образно го­воря, в узких местах (на очень ограниченном количестве систем)[11]. Однако речь идет не о том, что ароморфозы возникают среди
систем-изолятов. Напротив, для появления ароморфозов необходимо большое разнообразие взаимодействующих систем (см. ниже). Мы имеем в виду, что среди мно­жества форм только немногие совмещают в себе
в определенный момент времени все условия (в том числе нередко и уникальные), необходимые для ароморфного преобразования[12]. Много интересных мыслей и даже расчетов приводит по этому поводу Э. Майр (1974: 403–411).
Возьмем для примера первичный переход к земледелию. Самостоятельное изобретение земледелия, какие бы растения ни культивировались, происходило лишь в строго определенных природных зонах (см., напри­мер, о Юго-Восточной Азии: Деопик 1977: 15). Иными словами, для этого требовались особые природные условия. Для того, чтобы побудить людей перейти к земледелию от собирательства, нужны были веские причины, о которых до сих пор нет единого мнения. Тем более требовались особые условия, чтобы земледелие стало не маргинальным, а важным сектором хозяйства. Но среди всех видов сельскохозяйственных культур особое значение для ароморфной эволюции имело культивирование зерновых. Соответственно, степень уникальности требуемых условий (природных и социальных) оказывается еще более высокой. Не приходится удивляться, что хотя многие охотники-собиратели и знают технологию выращивания растений из семян и многие другие секреты земледелия, включая искусст­венное орошение, элементы культивации и пр. (см., например: Кабо 1980; 1986; Шнирельман 1989), но от этого знания до перехода к земледелию – «дистанция огромного размера». Многие исследователи полагают, что зерновое земледелие впервые зародилось в горных очагах, где были под­ходящий микроклимат и высокое разнообразие растений[13]. В литературе давно высказывалась гипотеза о том, что древнейшее земледелие возникло на таких горных участках, где существовала периферия ареалов диких со­родичей культурных растений, поскольку именно на таких окраинах по­требность в земледелии чувствовалась наиболее остро (Шнирельман 1989: 273). Высказывается также мнение, что в таких местах колебания климата заставляли людей не только заниматься сбором растений, но и стремиться поддерживать их существование путем создания благоприятных условий (Мелларт 1982: 128). Таким образом, для появления земледелия требова­лось совпадение времени, места, каких-то случайных причин, соответст­вующего состояния обществ, наличия индивидов с определенными лич­ными качествами и т. д., то есть должно было выполниться достаточно много условий, чтобы можно было не сомневаться в реальности сформу­лированного нами правила – правила необходимости особых условий для возникновения ароморфоза. И при этом Ближний Восток, естественно, не был изолятом, напротив, он уже к этому времени представлял собой тесно связанный со своими соседями относительно высокоразвитый регион, в котором существовали передовые по тому времени культуры, например натуфийская (см. подроб­нее: Гринин, Коротаев 2009). Отсюда следует вывод, весьма важный для обоих видов макроэволю­ции (хотя, по-видимому, для социальной макроэволюции он более зна­чим), – вывод о том, что для появления крупного ароморфоза необходим достаточно большой объем «сцены действия». Поясним это на примере более близких к нам событий – промышленного переворота в Англии XVIII в. О том, почему промышленный переворот произошел именно в Англии, по-прежнему идут споры. Уже предложены едва ли не десятки объяснений, каждое из которых по-своему верно. Ниже мы суммируем различные, в том числе авторов этой статьи (Гринин 2003б: 345–346), взгляды. Как всегда, когда впервые происходит переход к крупному ароморфозу, налицо неповторимое сочетание внутренних и внешних факторов, а также особенностей предыдущего развития общества. В числе последних в Англии имелись: меньшее распространение крепостничества и раннее его уничтожение; более подвижные социальные барьеры, в том числе широкие возможности для дворян заниматься коммерцией и напротив – возможность стать «джентльменом», приобретя определенный доход; значительное развитие частной собственности и правовых отношений (в том числе эффективных правовых гарантий неприкосновенности частной собственности); удачно (без гражданской войны) проведенное реформирование религиозной субсистемы и др. Очень важной была благоприят­ная внешняя конъюнктура предшествующих веков, усиленная известными инфляционными процессами XVI в. (так называемой «революцией цен»)[14]. Следует указать оптимальные по тем временам пропорции территории и населения. Не менее значимыми оказались островное положение и внеш­няя безопасность. Бесспорно, Британия выиграла и от войн в Европе (по­скольку из разных стран туда переселялись высококвалифицированные специалисты), и от географических открытий. Возможность «лишним» людям уезжать в колонии рано дала толчок в направлении экономии труда. Наконец, огромна роль успешных английских политических рево­люций XVII в., превративших ее в конце концов в конституционную мо­нархию, что создало благоприятные политические условия для развития капитализма. Англичане сумели нанести военное поражение своей глав­ной сопернице – Голландии. Таким образом, к XVIII в. Англии удалось решить главные внутренние и внешние проблемы, чтобы обеспечить ус­ловия для начала невиданного в истории рывка. Разумеется, среди этих факторов можно выделить более и менее важные, закономерные и случай­ные. Но в данном случае для нас важно, что требовалось именно уникаль­ное сочетание многих обстоятельств и причин, чтобы социальный аро­морфоз такого объема возник в определенное время и в определенном месте. Но при этом повторимся, что для появления значимых социальных ароморфозов нужен определенный (гораздо более широкий, чем одно общество) социальный масштаб (часто масштаб Мир-Системы) и большое «видовое» разнообразие определенных социальных форм (см., например: Гринин 1997а; 1997б)[15] (см. ниже «правило достаточного разнообразия»). Так, рождение первичной системы машинного производства в хлопчатобумаж­ной промышленности Англии в 1730–1760-е гг., а затем и появле­ние систем паровых машин, с одной стороны, определялись общим уровнем развития, интегрированности и потребностей Европы и Мир-Сис­темы в целом, а с другой – уникальными особенностями предшествующей исто­рии Британии (см. об этом: Он же 2003а: 139–140) и событиями, которые в отношении появления машинной промышленности выглядят достаточно случайными. Среди последних, в частности, был запрет на ввоз индий­ских, китайских и персидских хлопчатых набивных тканей в Англию. Это была обычная протекционистская мера, предпринятая под давлением производителей шерстяных тканей (Манту 1937: 160). Таких запретов в европейских странах той эпохи, включая Англию, вводилось множество, но революционных последствий они, как правило, не вызывали. Поскольку этот закон был утвержден после упорной борьбы и, следовательно, его принятие вполне могло и не состояться – а это и есть случайность, – можно задаться вопросом: как бы формировался тогда машинный способ производства? На наш взгляд, переход к нему мог затянуться и даже состояться в другом месте (например, в Бельгии). Однако раньше или позже такой ароморфоз имел бы место с исключительно высокой степенью вероятно­сти (см. интересные рассуждения на эту тему В. Макнила [McNeill 1990]). Таким образом, запрет на ввоз тканей сыграл роль удачной случайности. Однако то, что обычная протекционистская мера выполнила функцию пускового механизма в процессе формирования и развития нового прин­ципа производства, объясняется тем, что одновременно и Мир-Система в целом, и Англия как передовая, но все же периферийная (или, точнее, полупериферийная) ее часть (именно та, в которой легче могли произойти ароморфные изменения) уже были готовы к такому рывку. Уже существовала ранняя капиталистическая система и появился промышленный принцип производства (см.: Гринин 2003а: 123–138; 2007в: 73–78), создались колониальные империи и мощно развивалась мировая торговля (результатом чего и стал наплыв индийских тканей в Европу). Следует также учитывать наличие колоссального технического прогресса. В частности, история паровой машины насчитывала к концу XVIII в. уже более 150 лет (см., например: Манту 1937: 264). Вот почему в определенном смысле вполне можно говорить, что появ­ление нового социального арогенного качества всегда есть результат синтеза надобщественного (цивилизационного, регионального, мир-системного, вплоть до общечеловеческого) масштаба развития и осо­бенностей осуществившего инновацию общества. Что касается биологической макроэволюции, то выше мы уже указы­вали в качестве примера ситуацию, когда в ходе «маммализации» многие группы зверозубых рептилий параллельно приобретали прогрессивные «маммальные» признаки, что сопровождалось расширением их потенциальной адаптивной зоны, но лишь одна из этих линий сумела в полной мере реализовать свои потенции и стала ароморфной, дав начало млекопитающим (Татаринов 1976). Впоследствии, как известно, млекопитающие освоили огромные пространства суши и моря. Однако весь процесс от первых шагов, сделанных зверозубыми рептилиями в сторону «маммализации» (позднепермская эпоха, 270–250 млн лет назад), до занятия млекопитающими господствующего положения в наземных экосистемах
(начало кайнозоя, 65–55 млн лет назад) потребовал весьма длительного времени – примерно 200 млн лет. Аналогичным образом совершались и другие ароморфные преобразования («артроподизация» – становление членистоногих, «орнитизация» – становление птиц, «ангиоспермизация» – становление цветковых растений и др.; последние открытия антропологов, показавшие высокое разнообразие и множественность путей эволюционного развития ископаемых гоминид, позволяют говорить даже о
«гоминизации» и «сапиентизации»). Во всех этих случаях ароморфное преобразование, реализовавшееся в конечном счете лишь в одной эволюционной линии, подготавливалось и направлялось длительным параллельным развитием многих родственных линий, а также сопряженным развитием соответствующих экосистем и биосферы в целом.
2. Правила, связанные с механизмом формирования ароморфоза Принцип смены функций органов в эволюции Принцип смены функций органов в эволюции был сформулирован А. Дорном в 1875 г. В качестве важного момента, на котором базируется данный принцип, стоит отметить, что все органы биологических организ­мов (по крайней мере, сложных) полифункциональны[16]. А. Н. Северцов (1939) создал систему модусов органогенеза, основывающуюся на двух объективно наблюдаемых в природе категориях фактов: 1) все органы мультифункциональны; 2) любая из функций способна изменяться количественно. Неизвестно ни одного монофункционального органа в любом из изученных организмов, напротив, число известных функций, присущих тому или иному органу, имеет тенденцию увеличиваться по мере более глубокого исследования (см. также: Тимофеев-Ресовский и др. 1969). Однако, несмотря на интенсивное исследование проблемы органоге­неза А. Н. Северцовым и его школой, полного и окончательного анализа этой проблемы еще нет. Известно более полутора десятков модусов орга­ногенеза, к числу которых Н. В. Тимофеев-Ресовский, Н. Н. Воронцов и А. В. Яблоков (Там же: 216), например, причисляют (со ссылками на других исследователей) следующие: смену функций, субституцию органов (Kleinenberg 1886), расширение функций (Plate 1912), физиологическую субституцию (Федотов 1927), уменьшение числа функций, интенсифика­цию функций, субституцию функций (Северцов А. Н. 1935), олиго- и полимери­зацию гомодинамных и гомономных органов (Догель 1954), гетеробатмию (Тахтаджян 1959), компенсацию и неравномерность темпов преобразова­ния органов (Воронцов 1961). Принцип смены функций и полифункционализм органов тесно связаны с понятием преадаптации, то есть предрасположенности, наличия
определенных возможностей (органов, функций) для освоения новых мест обитания, и во многом объясняют возможность появления таких предрасположенностей до проникновения в новую среду. Таким образом, органы, как правило, имеют некоторые вполне реальные, но слабо используемые функции, которые в дальнейшем, в изменившейся обстановке, могут усилить свою значимость; кроме того, полифункциональность предполагает, что в будущем орган может выполнять такую функцию, которая сейчас не существует, но которая сходна в важных моментах с уже существующими, что и создает эффект так называемой «преадаптации». Термин «преадаптация» принадлежит еще Л.
 Кено, но сама эта идея приживалась нелегко и была предметом довольно ожесточенных дискуссий (см.: Георгиевский 1974). Освоение новой среды обитания любым видом организ­мов возможно только при наличии у него таких особенностей, которые дают возможность выжить в новой среде. Крайне важно, что возникнуть такие особенности могли только до начала освоения этой новой среды (эти особенности и называются преадаптивными) (Иорданский 2001: 125–130, 350; см. также: Huxley 1943: 449–457). Как указывал В. Грант (1991: гл. 34), преадаптация позволяет обойти морфологические ограничения, и притом весьма экономичным способом. Когда возникает потребность в новой функции, легче модифицировать для этой цели один из уже существующих органов, чем создавать новый. Таким образом, подчеркивает Грант, крупные морфологические изменения в процессе эволюции происходят «вдоль линий наименьшего сопротивле­ния». По мысли Н. В. Тимофеева-Ресовского, Н. Н. Воронцова и А. В. Яб­локова (1969), конкретно осуществленные и носящие адаптивный характер онто­генетические дифференцировки могут выходить на эволюционную арену все большего и большего масштаба, захватывая в процессе филогенеза все новые филумы. По их мнению, ярким примером такого рода распространения осуществленной онтогенетической дифференцировки является распространение в огромном количестве групп животных гемоглобина как переносчика кислорода. Гемоглобин, очевидно, воз­ник наряду с несколькими другими аналогичными соединениями и долгое время «болтался» в разных филу­мах до тех пор, пока в процессе бесконеч­ных «проб и ошибок» эволюции он не оказался наиболее эффективным транспортировщиком кислорода, позволив разным группам позвоночных освоить самые разнообразные адаптивные зоны (Там же: 263). Мы бы хотели добавить, что пример с ге­моглобином является также удач­ным для иллюстрации правила отсрочен­ного ароморфоза, о котором речь пойдет ниже. Благодаря преадаптациям в биологической эволюции определенные органы или иные элементы организма могут изменить свое функциональ­ное назначение при изменении условий обитания. При этом могут быть ситуации, когда в целом функциональная роль такого органа существенно повышается. Классическим примером преадаптации считается наличие особого рода плавников у кистеперых рыб. Типичный для наземных четвероногих (тетрапод) план строения конечности сформировался около 360–370 млн лет назад, в конце девонского периода, у животных, которые еще сохраняли полностью водный образ жизни (первые тетраподы – потомки кистеперых рыб, такие как Ichthyostega, Acanthostega и близкие к ним формы). Лишь много позже, в каменноугольном периоде (приблизительно 340 млн лет назад), появились тетраподы, способные жить на суше. Таким образом, между формированием «тетраподной» конечности и нача­лом ее эксплуатации для передвижения на суше прошло 20–30 млн лет. Хотя конечности первых тетрапод служили для передвижения в вод­ной среде, их строение оказалось «преадаптированным» для жизни на суше, что во многом и обеспечило успешную колонизацию тетраподами назем­ных местообитаний (см., например: Long, Gordon 2004). Нечто подобное можно обнаружить в социальной макроэволюции. Рост крупной земельной собственности в условиях ослабления госу­дарства в древности и средневековье вел, как известно, к так называемой «феодализации» общества, к тому, что местные земельные магнаты начи­нали присваивать себе как ресурсы государства, так и права на его под­данных, а также фактически заменять во многих отношениях центральную власть. В бюрократических государствах (таких, каким был, скажем, сред­невековый Китай) рост собственности крупных чиновников означал, что они становились менее зависимыми от центральной власти и использо­вали эту власть для обогащения. Такой процесс фактически приводил к «приватизации» государства, падению уровня жизни населения (естест­венно, в сочетании с действием иных факторов [см., например: Коротаев, Комарова, Халтурина 2007]) и нередко вел пря­мой дорогой к социальной и демографической катастрофе, поскольку в таких условиях об общегосу­дарственных функциях уже обычно не заботи­лись. Вот почему, например, китайское государство в тенденции боролось с ростом такой собст­венно­сти и обычно усиливалось именно в периоды ее резкого ограничения или даже запрета. Следовательно, в указанных условиях централизован­ного аграрно-ремесленного государства крупная частная собственность не не­сла многих положительных функций, которые свойственны ей в промыш­лен­ных и демократических государствах. Частная собственность обретает эти качества и функции только на определенном историческом этапе и в опре­деленных ситуациях. В тоталитарных или сверхбюрократических об­щест­вах даже в условиях промышленного принципа производства крупная частная соб­ственность может иметь описанные выше негативные функ­ции, которые ведут к «приватизации государства», чему мы и были свиде­телями в усло­виях эпохи Ельцина. То же касается и некоторых видов де­нежной частной собственности, которая в древности и средневековье не­редко была паразитической, «вы­сасывающей соки» из населения за счет ростовщичества и налоговых от­купов. И совершенно неслучайно, что по причине такого паразитизма многие религии клеймили частную собствен­ность и стремились ее огра­ничить, противопоставляя ей трудовую собст­венность (ведь идеи комму­низма имеют именно религиозные корни). Только при ограничении про­центных ставок, расширении возможности использовать денежный капи­тал для увеличения реального производства и массовой торговли частная денежная собственность обрела многие поло­жительные и важные «про­грессивные» функции, которые сегодня кажутся присущими этому инсти­туту изначально. Идея же изначальной («везде и всегда») прогрессивности частной собственности не позволяет понять сложную динамику функцио­нального развития частной собственности и причин того, почему боль­шинство государств стремилось ее
ограничить (подробнее см.: Гринин 1999).
Таким образом, согласно выведенному одним из авторов статьи закону подвижности (замены) функций, в общей системе объекта могут меняться как число функций, так и их иерархия, а также качество, объем, полнота и прочие характе­ристики реализации функций (Там же). Иными словами, некоторые функции, вы­полняемые тем или иным общественным институтом или органом, могут длительное время оставаться несущественными или вовсе невостребован­ными (то есть быть в состоянии своего рода социальной преадаптации), но в определенной обста­новке их наличие оказывается крайне важным. Затем эта функция может стать одной из ведущих или даже основной. Так, прежде отсутствующая или слабо выраженная функция частной собственности обеспечивать рас­ширенное промышленное производство за счет частого интереса в усло­виях промышленного принципа производства и определенного типа госу­дарств постепенно стала одной из важнейших функций этого института. Еще один наглядный пример дают относительно слабофункциональные границы между союзными республиками в СССР, которые выполняли чисто административную роль и могли быть в любой момент произвольно изменены. Естественно, что их пересечение почти не имело значения для граждан. Но затем роль этих границ решительно возросла после распада СССР (не только как политических, но и как валютных, таможенных и пр.), так что теперь каждое пересечение становится сложным мероприя­тием, а любые попытки изменить эти границы натыкаются на принцип их «нерушимости»[17]. Вообще идея подготовленности, наличия латентных или не очень су­щественных в определенный момент предпосылок для будущих аромор­фозов в социальной эволюции едва ли не важнее, чем в биологической. Можно вспомнить «преадаптацию» греческого полиса, итальянских сред­невековых республик к развитию гражданского искусства, которая пере­росла в создание великой культуры, в том числе эпохи Ренессанса. Или взять скрытую возможность (преадаптацию) в протестантизме к быстрому развитию промышленного капитализма, о которой писал Макс Вебер (Ве­бер 1972). В дальнейшем (см., например: Коротаев, Малков, Халтурина 2007: 95–100; Гринин, Коротаев 2009: экскурс 7) было показано, что положительное воздействие протестан­тизма на генезис капитализма и модернизацию связано с тем обстоятель­ством, что протестанты (в отличие от католиков) рассматривали чтение Священного Писания в качестве религиозного долга любого христианина, хотя вполне очевидно, что духовные лидеры протес­тантизма призывали своих последователей читать Библию вовсе не с це­лью способствовать экономическому росту, а по религиозным соображе­ниям. Но поскольку уровень грамотности и образования среди протестантов был в целом выше такового не только у католиков, но и у последователей дру­гих конфессий, у которых не было религиозного стимула к обучению гра­мотности (см., например: Малерб 1997: 139–157), это оказалось очень важным для развития капитализма в протестантских странах. Стоит также указать, что в биологии есть понятие комплексной, или конституционной, преадаптации, в котором, по сути дела, объединены морфофункциональный и генетико-экологический аспекты преадаптации (Иорданский 2001), то есть целый комплекс различных особенностей и приспособлений, которые, в конечном счете, способны изменить образ жизни представителей таксона. Фактически для своей реализации ком­плексные преадаптации требуют какого-то толчка, события, ключевых му­таций. В этом плане конституционная преадаптация тесно связана с поня­тием ключевого ароморфоза, который завершает комплекс изменений, дающих мощный импульс для дальнейших преобразований. Неудиви­тельно, что в качестве примера таких конституционных преадаптаций Н. Н. Иорданский (Там же: 133) приводит предков земноводных – кистепе­рых рыб (выход которых на сушу стал крупнейшим ароморфозом). Понятие конституционной преадаптации хорошо подходит и для соци­альной макроэволюции, особенно для тех случаев, когда налицо масса особых и даже уникальных обстоятельств (пример Англии, обладавшей такими особенностями в XVIII в. для совершения промышленного пе­реворота, выше был уже приведен). Правило отсроченного ароморфоза Некоторые экономисты различают «изобретения» и «инновации», понимая под по­следними изобретения, внедренные в практику и дающие экономи­ческую отдачу (Schumpeter 1926). При этом очень часто для того, чтобы такие ин­новации осуществились, должен быть налицо целый комплекс различных изобретений, объединение которых в систему и дает мощный экономиче­ский эффект. Точно так же и биологи-эволюционисты разли­чают биоло­гические «изобретения» и биологические «инновации». Под «изобрете­нием» понимается появление нового признака или нового каче­ства в ре­зультате каких-либо генетических изменений и последующая фиксация этого признака в популяции под действием отбора или генети­ческого дрейфа. Под «инновацией» понимается достижение биологиче­ского про­гресса (рост разнообразия, численности, биомассы, роли в био­сфере), ос­нованное на данном «изобретении» (Erwin, Krakauer 2004).Ряд эволюционных изменений, в том числе мелких ароморфозов, в те­чение длительного времени может собираться в систему и готовить усло­вия для возникновения крупного ароморфоза. При этом весьма часто мно­гие необходимые условия для такого ароморфоза уже возникли, нередко и ключевые морфофизиологические изменения уже произошли, но нет под­ходящих условий для их широкого распространения (то есть для достижения биологического прогресса). Так, известно, что млекопитающие появились задолго до того момента, когда эта группа стала занимать господствующее положение в наземных экосистемах. Млекопитающие появились в конце триасового периода (около 220 млн лет назад), а их бурная экспансия и адаптивная радиация произошли только в кайнозое (начиная с 65 млн лет назад), то есть между «изобретением» и «инновацией» прошло гораздо больше 100 млн лет (многочисленные новые находки свидетельст­вуют о большом разнообразии мезозойских, в особенности меловых, мле­копитающих, однако в целом до конца мезозоя млекопитающие все-таки оставались второстепенной группой, развивавшейся «в тени» господ­ствующих групп рептилий). Много «отсроченных ароморфозов», по-ви­димому, было на ранних этапах эволюции жизни. Так, первые эукариоты, судя по обнаруженным биомаркерам − остаткам органических молекул, характерных для эукариот, − появились около 2,7 млрд лет назад, однако заметную роль в морских сообществах они начали играть не ранее чем 1,9−1,5 млрд лет назад. Возможно, их распространение поначалу ограничивалось низкой концентрацией кислорода в атмосфере и гидросфере, хотя некоторые данные свидетельствуют о том, что к моменту появления эукариот атмосфера и гидросфера уже могли быть достаточно сильно оксигенизированы (Розанов 2003). Первые многоклеточные животные, возможно, появились около 1,5 млрд лет назад, однако их широкое распространение в океане началось лишь около 0,6 млрд лет назад (в вендском или эдиакарском периоде протеро­зойской эры) (Федонкин 2006). В социальной эволюции также многие изобретения не играют длительное время той роли, которую они начинают играть в другой обстановке. Достаточно напомнить, что порох и компас не сделали революции в китайской цивилизации, но сделали ее в европейской и затем в мировой истории. Продолжая приведенный пример возник­новения хлопчатобумажной промышленности в Англии, что стало нача­лом промышленного переворота (второго этапа промышленной револю­ции) и перехода сначала Англии, а потом и всего мира к машинному про­изводству, следует отметить, что машины к тому времени существовали уже сотни (а некоторые, самые простые, даже тысячи) лет. Даже история паровой машины к тому времени насчитывала уже полтора века. Сущест­вовали и достаточно
механизированные отрасли промышленности, как, например, горная
(см. подробнее: Гринин 2003а). Хлопчатобумажная про­мышленность также имелась уже давно (а в Индии уже много веков). Не хватало (при наличии патентного права, развитой и цивилизованной част­ной собственности и ряде других достижений ароморфного уровня) сна­чала эффективного ткацкого станка, крайне нужного при высоком спросе на хлопчатобумажные ткани. Когда он появился (челночный станок Кэя) в 1730-х гг., не стало хватать достаточно производительной прялки (и
 
ткачи стали резко опережать прядильщиков, что тормозило весь техно­ло­гический процесс). Когда же через тридцать с лишним лет появилась из­вестная прялка «Дженни», и возникла та самая недостающая деталь, кото­рая смогла отсроченный ароморфоз сделать реальным. Далее хлопчатобу­мажная отрасль развивалась столь бурно, что уже через 20 лет возникла полностью механизированная отрасль, работающая от энергии воды, а за­тем и пара
(а вслед за этим стали возникать все новые и новые механизи­рованные индустриальные отрасли).
В отношении причин долгой «невостребованности» ароморфозов как в биологии, так и в истории в определенных случаях надо также иметь в виду, что эволюционно удачные и перспективные ароморфные структуры вовсе не обязательно были более удачными и в конкретно-исторической обстановке. Напротив, часто долгое время могло быть по-иному. Даже когда эволюционно перспективная ароморфная форма уже существовала, обычно требовался большой «инкубационный период» и особые условия, чтобы эта форма доказала свои преимущества. Правило ключевого ароморфоза Это правило тесно связано с предыдущим, так как объясняет одну из воз­можных причин «задержки» в становлении ароморфоза. Концепция клю­чевого ароморфоза предложена Н. Н. Иорданским (1977; 2001) для объяс­нения механизма, направляющего последовательное приобретение слож­ного комплекса взаимосогласованных признаков в филогенезе. Ключевой ароморфоз (по Иорданскому) – это морфофизиологический признак, приоб­ретение которого, во-первых, само по себе имеет важное значение для своего обладателя, а во-вторых, существенно изменяет взаимоотношения его функциональных подсистем, что открывает на базе прежней организа­ции новое перспективное направление специализации и новые возможно­сти функционирования и эволюции подсистем целого (Раутиан 1988а). Ярким примером ключевого ароморфоза является активизация легоч­ного дыхания путем оптимизации функции всасывания воздуха в легкие – преобразование, открывшее путь для становления рептилий на базе амфи­бийных предков. Данное морфофизиологическое изменение дало возмож­ность освободить кожу от функции интенсивного газообмена. Это в свою очередь позволило сделать кожу сухой, ороговевающей, служащей меха­нической и гидроизолирующей защитой. Освобождение венозной крови от функции переноса кислорода от кожи к сердцу дало возможность раз­делить венозный и артериальный токи крови, вплоть до формирования че­тырехкамерного сердца. Понятие ключевого ароморфоза подчеркивает роль некоторых новых признаков в освобождении скрытых эволюционных возможностей орга­низма, актуализация которых была затруднена или невозможна до возник­новения ключевого ароморфоза. Специфика ключевого ароморфоза за­ключается в далеко идущих последствиях его приобретения и значимости этих последствий для их обладателя (Раутиан 1988а). Ключевых ароморфозов немало в социальной эволюции. Их следует разделять, во-первых, по рангу, во-вторых, по их формообразующим ха­рактеристикам в будущем. Последнее значит, что в некоторых случаях, когда объективные условия уже требуют какой-либо инновации, конкретное время и место ее появ­ления не играют решающей роли. Так, если бы прялка «Дженни» не появилась, промышленный переворот все равно произошел бы на основе какой-нибудь другой прялки. Равно как и вместо паровой машины Дж. Уатта появилась бы какая-нибудь другая. Если бы не было Колумба, Америку все равно скоро открыл бы кто-то другой. То есть дальнейшая «физиономия событий» (если использовать выражение Г. В. Плеханова [1956]) была бы хотя не полностью, но во многом похожа. Иное дело – мировые религии, поскольку их суть, а также организационная, обрядовая и идеологи­ческая стороны исключительно тесно связаны с личностями их основате­лей, записанными текстами священных книг и конкретными событиями. Все эти моменты вместе обычно придавали новой религии совершенно особый вид и характер, изменить которые в дальнейшем было очень сложно или даже невозможно. Очевидно, что религия, созданная не Мухаммадом в начале VII в., а кем-то другим в другое время и в другом месте, имела бы (если бы она вообще состоялась в качестве мировой) совершенно другой облик, этические нормы, связь с политикой, организационные основы и т. п. В этом смысле каждое такое событие аналогично появлению крупного так­сона в биологии. Так, в частности, интерпретируя приведенный выше пример, можно сказать, что если бы предки рептилий не научились «ды­шать грудью» (а продолжали бы, как лягушки, накачивать воздух в легкие путем последовательных расширений и сокращений ротовой полости), то никаких рептилий могло никогда и не возникнуть. Открытие использова­ния огня на заре человечества, изобретение земледелия, металлургии (почти во всех случаях неизвестными нам лицами и обществами), госу­дарствен­ности, некоторых ее аналогов и т. п. также, несомненно, включали некие ключевые инновации, которые и запускали эти важнейшие социаль­ные ароморфозы, преобразовывавшие всю дальнейшую деятельность лю­дей. Гораздо больше подробностей известно о ключевых ароморфозах пе­риода Новой истории, например способствовавших Великим географиче­ским открытиям (таких как латинский косой парус, благодаря которому ко­рабль мог идти вперед при встречном ветре). Также мы можем указать с достаточно высокой степенью точности на ключевые ароморфозы вре­мени промышленного переворота в Англии в XVIII в. В социальной макроэволюции (так же, впрочем, как и в биологической) не всегда легко сказать, какой из целой группы ароморфозов был ключе­вым. Однако поскольку в социальной макроэволюции в отличие от биологической гигантскую роль играет сознательная деятельность людей (и в том числе деятельность отдельных значимых личностей), весьма часто роль создателя такого ко­нечного, интегрирующего ароморфоза играют выдающиеся деятели. Следовательно, правило ключевого ароморфоза для социальной макро­эволюции имеет заметные особенности (анализ роли личности в социаль­ной макроэволюции и в историческом процессе, причин колебаний этой роли в различных ситуациях, эпохах и обществах см., например: Гринин 1997б; 2007д; 2008; Grinin 2008; Коротаев 1999; 2003: 116–144). Во многих случаях именно вы­дающаяся личность способна придать предприятию, изобретению, ор­гани­зации, государству, идее
и т. п. определенную форму, создать новую орга­низацию, идеологию, сконцентрировать силы многих людей и т. д.

Важным следствием возникновения ключевого ароморфоза (как в био­логической, так и в социальной макроэволюции) являются: а) широкое его распространение[18]; б) преобладание данных ароморфных структур в
опреде­ленных условиях; в) дальнейшее постепенное совершенствование ароморфной системы.

Правило модульности, или эволюционной «блочной сборки» Когда система достигает определенного уровня совершенства и зрелости, она начинает использоваться в эволюции целиком (единым узлом, бло­ком). В процессе адаптации и специализации этот блок подвергается сво­его рода подгонке для соответствующего организма (общества). В ходе дивергенции (расхождения видов от общего предка) системы дыхания, кровообращения, сердце, репродуктивная система (или применительно к социальной эволюции, скажем, субсистема налогообложения или военной организации) и т. д. копируются (воспроизводятся, наследуются) с локаль­ными вариациями из вида в вид, из таксона в таксон (при этом могут про­исходить частичные улучшения; и если это реальный ароморфоз, то зна­чимость его обычно с течением времени не понижается, а, скорее, растет). В социальной эволюции при достижении определенной зрелости нередко полностью копируются религии и системы организации культа, правовые, административные, технологические, денежные и прочие системы. Это позволяет говорить о своего рода эволюционной «блочной сборке», в ре­зультате которой уже опробованные блоки, подсистемы, «узлы» исполь­зуются при формировании новых систем (организмов) в готовом виде, це­ликом. Такая «блочная сборка» резко ускоряет темпы эволюции. Принцип блочной сборки проявляется: ·  На молекулярно-генетическом уровне (происхождение новых генов и генных сетей путем перекомбинирования уже имеющихся, «апробиро­ванных» естественным отбором фрагментов ДНК) (Ратнер 1992; Джиллеспи и др. 1986).·  При становлении ароморфозов по принципу «умножение однотипных модулей организменного уровня – дифференциация и разделение функций между ними». Классические примеры – становление много­клеточности, эволюция метамерных (состоящих из однотипных сег­ментов – метамеров) животных, колониальность. В социальной эволю­ции имеется близкое соответствие в виде формирования многообщин­ных социумов из однообщинных с последующей дифференциацией и разделением функций различных общин, в результате чего появляются простые
вождества, а затем и сложные (состоящие из про­стых) и их аналоги (см., например:
Carneiro 1970; 1998).
·  В ходе ароморфозов, основанных на интеграции симбиотических ком­плексов. Самый крупный ароморфоз такого рода – появление эукарио­тической клетки, ставшее результатом развития интеграционных про­цессов в сообществе прокариот (Марков, Куликов 2005). В соци­альной эволюции в качестве аналога здесь вполне можно рассматри­вать ранний город как симбиоз и «сгусток» различных гетерогенных комплексов, подсистем и отношений (царского дворца, храма, крепо­сти, народного собрания и др.). Как еще один пример, возможно, имело бы смысл рассматривать формирование рынка – по сути своей сложной гетерархической симбиотической структуры, объединяющей и поддерживающей существование разнородных производителей раз­нородных товаров. Одним из первых авторов идеи блочного принципа самосборки живых систем (а заодно и идеи естественного отбора!) был Эмпедокл (490–430 гг. до н. э.), полагавший, что живые существа «собирались» случайным об­разом из готовых частей (ног, голов и т. д.), причем удачные комбина­ции выживали, а неудачные – погибали (Асмус 2001). В настоящее время о принципе «блочности» биологической эволюции (о социальной в этом плане практически не упоминают) говорит целый ряд ученых. «По-видимому, эволюция использует технологический прием сборки готовых блоков», – отмечает В. А. Красилов (1984: 11). «Принцип самоорганизации белков и РНК отражает этапы формирования блочных субструктур» (Ратнер и др. 1985: 245). «Новое почти всегда создается комбинированием прежних блоков; новые единицы комбинирования по­являются очень редко» (Чайковский 2003: 283)[19]. Блочный принцип формирования новых подсистем, систем и групп имеет всеобщий характер. Он проявляется не только при формировании новых видов или обществ, но и при трансформации уже существующих. Как биологические, так и социальные системы способны перенимать друг у друга отдельные «изобретения» и новые структурные элементы. Например, у прокариот широко распространена способность к «естест­венной трансформации» – усвоению ДНК из внешней среды и встраива­нию ее в свой геном, что ведет к немедленному преобразованию (транс­формации) фенотипа. Горизонтальный обмен генами делает многие полезные генетические «изобретения» в буквальном смысле общим достоянием в микробных со­обществах. Именно так, например, обстоит дело в сообществах морских планктонных микробов с генами протеородопсинов – белков, позволяю­щих частично утилизировать энергию солнечного света. В отличие от бел­ков, участвующих в осуществлении настоящего фотосинтеза, протеоро­допсинам для эффективной работы не требуется «помощь» множества других специализированных белков, поэтому для приобретения полезной функции микроорганизмам достаточно заимствовать единичный ген (Frigaard et al. 2006). Особым вариантом проявления правила эволюционной «блочной» сборки можно считать комплексные заимствования целых генных систем. Хотя они происходят значительно реже, однако и последствия таких со­бытий могут быть гораздо более значительными. Своеобразный и очень распространенный (а главное – очень важный именно для ароморфного направления биологической макроэволюции) вариант «заимствования» или «перенимания нового элемента» – это образование симбиотических систем, что порой приводит фактически к образованию нового единого организма из нескольких разных организмов. Роль таких систем часто не­дооценивается, но в действительности все функционирование современ­ной биосферы основано именно на них. В качестве примеров можно при­вести наземные растения (которые не смогли бы добиться эволюционного успеха без симбиоза с азотфиксирующими бактериями и микоризными грибами и без кооперации с насекомыми-опылителями), растительнояд­ных животных – как насекомых, так и позвоночных, которые не в состоя­нии переваривать наиболее массовые виды растительной пищи без сим­биоза со специализированными микроорганизмами. Между тем именно в переработке растительной пищи состоит главная экологическая, биосфер­ная роль животных! Среди высших организмов (в отличие от человече­ских обществ) крупномасштабные «заимствования» (в виде заимствования чужого генетического материала) происходят крайне редко, но именно с ними связаны многие важнейшие ароморфозы. В этом же ключе можно рассматривать и ароморфозы, основанные на своеобразных «симбиозах» высших организмов с мобильными генетиче­скими элементами (МГЭ), такими как вирусы, а также транспозоны и рет­ротранспозоны, которые хотя и не могут столь же свободно, как вирусы, передаваться горизонтально, но все же иногда такая передача происходит. В данном случае, по-видимому, между приобретением какого-либо МГЭ и его «вовлечением» в создание новой ароморфной структуры организма может проходить весьма длительное время. В качестве примеров можно привести: 1) возникновение системы восстановления концевых участков хромо­сом (теломер), которая играет ключевую роль в клеточной дифференциа­ции и регуляции продолжительности жизни у эукариот (система основана на заимствованном высшими организмами у ретротранспозонов меха­низме синтеза фрагментов ДНК на основе РНК-матрицы);2) возникновение системы адаптивного иммунитета, ключевые компо­ненты которой – RAG-белки, осуществляющие V-(D)-J рекомбинацию, – происходят от ферментов-транспозаз, характерных для транспозонов.
V-(D)-J рекомбинация – это процесс, в результате которого в лимфоцитах формируются гены антител (защитных белков) путем комбинирования ге­нетических «заготовок» – готовых блоков трех типов (V, D и J). Как ви­дим, принцип «блочной сборки» проявляется и здесь. В данном случае он используется для создания комбинаторным путем миллионов различных антител из сравнительно небольшого числа (немногих сотен) исходных блоков.
В истории и в социальной макроэволюции известно множество примеров эволюционной «блочной» сборки, когда целиком перенимались религии и религиозные организации, письменность и вся система, связанная с ней, правовые и политические системы, военная организация и т. п. Правило неспециализированного предка Для возникновения ароморфоза, то есть эволюционного перехода к каче­ственно новому уровню сложности, всякое сверхразвитие является, как правило, непреодолимым препятствием. При прочих равных условиях эволюционировать гораздо легче более гибким и менее специализированным формам. В отношении биологической эволюции эта идея была сформулирована в конце XIX в. Э. Д. Копом. Она известна как правило проис-хождения от неспециализированных предков, которое заключается в том, что обычно новые крупные группы берут начало не от наиболее специали­зированных представителей предковых групп, а от сравнительно слабо специализированных (см. подробнее об этом правиле: Марков, Наймарк 1998)[20]. Правило приложимо и к социальной макроэволюции. Так, выше мы видели, что для перехода к зерновому земледелию требовалось сочетание весьма разнообразных природных условий, что само по себе уже препят­ствует узкой специализации (и неудивительно, что высшие охотники и рыболовы, равно как и собиратели, обычно не способны перейти к земле­делию и скотоводству, поскольку являются высокоспециализированными и достаточно успешными в своих зонах). Комплексная земледельческо-скотоводческая экономика оказалась эволюционно несравненно перспек­тивнее как специализированного скотоводческого (как правило, кочевого) хозяйства, так и чисто (или почти чисто) земледельческой экономики
(см., например: Онищук 1995).
Точно так же новые виды доиндустриальной промышленности возникали прежде всего не в высокоспециализирован­ных городах с сильными позициями цехов (препятствующих увеличению и трансформации производства), а часто и вовсе вне городской зоны (см. подробнее: Гринин 2003а).
3.  Правила, связанные с особенностями среды, необходимой для появления ароморфозов Правило достаточного разнообразия Отсроченность и редкость ароморфозов, а также необходимость для про­должения ароморфной эволюции «эстафетного» принципа связаны и с тем, что для появления новой веточки эволюции, нового ароморфного на­правления необходима определенная эволюционная среда. В частности, обычно бывает необходимо, чтобы доступные для данного (нижнего) уровня эволюции экологические ниши были заняты, иными словами, чтобы разнообразия на данном уровне развития было достаточно. Неаро­морфные формы трансформаций являются по определению более распро­страненными в эволюции. Об этом, в частности, свидетельствует одно из филогенетических правил Э. Д. Копа (Cope 1904), согласно которому перед моментом вымирания группа, как правило, повышает свое таксоно­мическое разнообразие[21]. Разнообразие в природе и обществе вообще поддерживается самыми разными механизмами. Например, существует экологический принцип, согласно которому хищники имеют тенденцию к поддержанию разнообра­зия своих жертв. Если какой-либо вид добычи становится слишком мно­гочисленным, его поедают в первую очередь до тех пор, пока равновесие не будет восстановлено (Коуэн 1982: 57)[22]. Такой же эффект могут оказывать и патогенные микроорганизмы, вызывающие эпидемии среди наиболее многочисленных видов.Применительно к социальным системам можно вспомнить о способе оптимизации рынка, в результате которого если какой-то товар слишком прибылен, в сферу его производства и реализации устремляются все но­вые капиталы, пока прибыльность не упадет и производители не начнут искать новые сферы для приложения своих сил и капиталов. Стоит отме­тить, что благодаря таким механизмам не только поддерживается, но и увеличивается необходимое разнообразие. Кроме того, во время такого рода циклов иногда происходят сбои, которые могут стать важным источником инноваций и даже ароморфозов. Ароморфозы нуждаются в подкреплении объективной необходимо­стью искать принципиально новые пути развития. По мере того как ниши все плотнее заполняются, а конкуренция уси­ливается, начинается «поиск» для прорыва, нового ароморфоза. В биологической эволюции «правило достаточного разнообразия» имеет и другие аспекты:1) В силу экологической связанности биосферы для появления новой ароморфной группы часто необходимым условием является существова­ние достаточного разнообразия других организмов, которые могут слу­жить новой группе пищей, создавать те или иные условия обитания и т. п. Например, выход позвоночных на сушу был бы невозможен, если бы предварительно на суше не возникло достаточное разнообразие растений и членистоногих. Многие авторы допускают существование в эволюции эскалационных механизмов – положительных обратных связей между числом существующих видов и темпом появления новых (Emerson, Kolm 2005; Erwin 2005). В частности, появление новых видов и рост разнообра­зия ведут к появлению новых ниш, которые могут быть заполнены сле­дующим «поколением» новых видов. 2) Для реализации «блочного принципа сборки» необходимо достаточ­ное разнообразие «блоков». Например, формирование эукариотической клетки из комплекса прокариот было бы невозможно, если бы последние к этому времени не были достаточно разнообразны. Аналогичная законо­мерность прослеживается и в социальной эволюции. Скажем, возникнове­ние развитых рыночных систем невозможно без высокой степени разно­образия производителей. Еще в большей степени это проявляется в поиске технических решений, где изобретение новых машин всегда нуждается в достаточном разнообразии материалов, технических частей (в том числе в виде готовых узлов и блоков), технологий.3) Поскольку эволюционные новации возникают преимущественно ме­тодом «проб и ошибок», текущий уровень биоразнообразия и изменчиво­сти (= число «проб») должен положительно коррелировать с частотой воз­никновения полезных новшеств, в том числе и ароморфных. 4) Стоит заметить, что между разнообразием и уровнем внутри- и меж­видовой конкуренции существуют сложные и неоднозначные связи[23]. Конкуренция является важной предпосылкой эффективности направ­ленного отбора. Считается, что при ослабленной конкуренции приспособ­ления совершенствуются отбором не до максимально возможного, а до некоторого удовлетворительного уровня, после чего интенсивность отбора существенно падает (см., например: Иорданский 2001: 134). В целом средний уровень приспособленности популяции к окружающей среде ни­когда не достигает своего теоретического максимума, и еще сильнее сни­жается средняя приспособленность популяции при изменении среды (Бердников 1990: 23). Нам кажется, что эти идеи могут быть оформлены и как самостоятельное правило – например, правило зависимости эффек­тивности отбора от остроты межгрупповой конкуренции. Это пра­вило, во-первых, показывает, почему для реализации ароморфоза необхо­димо достаточное разнообразие, при повышении которого – при прочих равных условиях – вероятность ароморфозов возрастает (ибо поиски отве­тов на изменяющиеся условия при более жесткой конкуренции ведутся в самых разных направлениях, в том числе возможен поиск новых адаптив­ных зон). Во-вторых, это правило вполне (если даже не более) применимо и к социальной макроэволюции. Например, при отсутствии внешних вра­гов армия деградирует, а при отсутствии врагов, лучше вооруженных и организованных, не стремится к повышению боевых качеств[24]; при отсутст­вии конкуренции производители не стремятся улучшать параметры производства (уменьшать издержки, повышать качество) и т. п. В-третьих, оно связано с принципом адаптивного компромисса (см. подробнее: Гринин, Марков, Коротаев 2008). Правило роста разнообразия Как уже сказано, то, что биологическая макроэволюция имеет преимущественно аддитивный, а со­циальная – в значительной степени вытеснительный характер, ярко проявляется в исторической динамике разнообразия. Важнейшая закономерность биологической эво­люции – рост биоразнообразия (см. в частности Рис.1). Иногда этой закономерности придают ранг закона (Алексеев 1998). В социальной эволюции аналогичная тен­денция, то есть ускоряющийся рост разнообразия обществ и социальных организмов, в отдельных аспектах прослеживается вплоть до XIX в., однако на протяжении XIX в. она (опять же в отдельных аспектах) меняется на прямо противоположную тенденцию – к уменьшению разнооб­разия[25]. Однако при таком выводе крайне важно различать параметры разнообразия на уровне, говоря язы­ком биологов, высших и низших таксонов. Можно, в частности, выделить социальные «таксоны» более высокого уровня (на уровне семейств, отря­дов или даже классов и типов в биологии), такие, например, как племена, вождества, государства и т. п., представленные в каком-то спектре вариа­ций-видов[26]. Но по мере развития более ароморфных таксонов высокого уровня (например, при эволюционировании сложных вождеств и их ана­логов в государства) в рамках сохраняющегося прежнего таксона количе­ство таких вариаций-видов мог-
ло значительно сократиться. Иными сло­вами, количество высших таксо-
нов до поры до времени в тенденции росло (а количество низших таксонов архаических социальных типов с опреде­ленного времени начало в тенденции сокращаться).
В социальной макроэволюции появление нового по уровню ароморф­ного таксона обычно в тенденции и на больших временных отрезках ведет к тому, что в рамках старого таксона (например, негосударственных форм политий) разнообразие начинает с определенного момента уменьшаться, а в рамках нового таксона (например, государств) это раз­нообразие, наоборот, растет. Но сами старые таксоны высшего порядка могут оставаться как действующая реальность еще очень долго. Действительно, скажем, появление простых вождеств (и их аналогов) не привело к исчезновению независимых общин; появление сложных
вождеств (и их аналогов) не привело к исчезновению простых вождеств; появление ранних государств (и их аналогов) не привело к исчезновению вождеств и независимых общин; появление развитых государств (и их аналогов) не привело к исчезновению независимых общин, вождеств, ранних государств и их аналогов. Даже появление в
XVIII – начале XIX вв. пер­вых зрелых государств и их аналогов не привело к немедленному исчезно­вению независимых общин, простых и сложных вождеств, ранних и раз­витых государств и их аналогов.
В результате максимального уровня разнообразие политических систем (на уровне высших таксонов) достигло в XIX в., когда мы видим одновременное существование всех вышеназванных политических форм. То же самое максимальное разнообразие мы видим в этот период не только по политическим, но и по всем другим параметрам. К середине XIX в. было достигнуто максимальное разнообразие производственно-экономичес-ких форм – одновременное существование самых разных видов неспециализированных бродячих охотников-собирателей, специализированных осед-лых охотников-собирателей, ранних экстенсивных земледельцев, кочевых скотоводов, обществ, специализирующихся на торговле и/или ремесле, развитых интенсивных земледельцев и первых (но уже вполне сложившихся) промышленных обществ. Мы видим максимальное разнообразие и, скажем, религиозных форм (сосуществование самых раз­ных анимистических, тотемистических, фетишистских, шаманистских, политеистических и т. п. религий наряду с самыми разнообразными дено­минациями и сектами мировых и синкретических религий) и т. п. Систематическое же сокращение разнообразия политических, социаль­ных, экономических и т. п. форм/высших таксонов началось только со вто­рой половины XIX в., когда по этому показателю социальная макроэво­люция начала радикально отличаться от биологической[27]. Тем не менее, в социальной эволюции процесс роста разнообразия можно увидеть и в последние десятилетия, однако он достигается иными способами, чем в биологической эволюции: дифференциацией институтов, отношений, социальных групп, ростом разнообразия специализаций в рамках одной профессии, в номенклатуре артефактов, информации и т. п. Эту тенденцию можно обозначить как рост разнообразия результатов человеческой деятельности. Нет никакого сомнения, что рост этот весьма значителен, причем темпы его нарастают. В то же время, как уже отмечалось, в социальной макроэволюции последних десятилетий посто­янно действует и противоположная мощнейшая тенденция на вытеснение и унификацию (культур, языков, религий, институтов, вкусов и т. п.).
В со­временную эпоху процесс глобализации приводит к сокращению этниче­ского и культурного разнообразия.
Рост разнообразия и многообразия форм имеет своим непосредствен­ным результатом и повышение возможностей появления новых ароморфо­зов. Н. В. Тимофеев-Ресовский, Н. Н. Воронцов и А. В. Яблоков считают, что такой рост ведет в целом к усложнению всей биосферы и, соответст­венно, к усложнению отношений со средой каждой группы организмов (Тимофеев-Ресовский и др. 1969: 282). Новые перспективные таксоны раньше или позже приобретали особые, ароморфные характеристики, которые по­зволяли им использовать эти преимущества в более широком аспекте. Та­ким образом, хотя такие широкие ароморфные адаптации и были редким явлением, однако их частота могла увеличиваться по мере накопления разнообразия, поскольку в плотной конкурентной среде чаще рождались необычные ответы на обычные вызовы среды. Формирование крупных ароморфозов происходит на фоне гибели и не­удачных эволюционных попыток многих организмов (обществ) и групп.                                                                а)                                                                                            б) Рис. 1.   Рост разнообразия (числа родов) морских (а) и континентальных (б) организмов в течение фанерозоя (542–0 млн лет назад). По горизонтальной оси время в млн лет назад. Пунктиром показан экспоненциальный тренд, толстой линией гиперболический тренд (подробнее см.: Марков, Коротаев 2007; 2008; 2009; Гринин, Марков, Коротаев 2008: Приложение 5). Правило «платы» за ароморфный прогресс
(вместо заключения)
В частности, «как показывает палеонтологическая летопись, из одной адаптив­ной зоны в другую попадают лишь отдельные сравнительно немногочислен­ные группы. Этот переход обычно осуществляется с большой (эволюционной) скоростью, причем многие группы гибнут в этих интерзональных промежут­ках, не достигнув новых оптимальных адаптивных зон. Но зато даже единст­венная ветвь, попадая в новую адаптивную зону, вступает в новый период ал­логенеза» (Тимо­феев-Ресовский и др. 1969: 224) (речь идет скорее не об уровне изменений, а об их направлении, то есть об адаптивной радиации, или кладогенезе. Авт.)». Если же говорить о социальной эволюции, то это, образно говоря, не широкая лестница, по которой раньше или позже могут подняться в од­ном направлении и самостоятельно все общества, а сложнейший лаби­ринт, ароморфный выход из которого без заимствований находят лишь некоторые (и то только на каком-то определенном этапе, а в конечном счете найти «выход из лабиринта» совсем без всяких заимствований не смогло ни одно общество). Иными словами, далеко не каждое конкретное общество является повторением в малом масштабе основной линии аро­генного эволюционного развития, а только некоторые из них и лишь на отдельных периодах макроэволюции (и то с большими оговорками). Дело в том, что эволюционный прорыв к качественно новому уровню (аромор­фозу) в одном месте (обществе) на протяжении почти всей истории чело­вечества мог состояться только за счет гибели, стагнации, движения вбок и т. п. множества других обществ. Здесь можно проследить определенное сходство с биологической эво­люцией. Стоит вспомнить, например, многочисленные и в конечном счете неудачные «попытки» прокариот перейти к многоклеточности и не менее многочисленные, но отчасти удачные такие же попытки эукариот. В периоды массовых вымираний происходит «предварительный отбор» бо­лее жизнеспособных и устойчивых таксонов. Это также означает, что вы­мершие таксоны освобождают эволюционное пространство для новых по­тенциальных лидеров, которые в результате получают лучшие стартовые условия, чем таковые были до вымираний. Таким образом, мы полагаем, что возникновение перспективных мор­фологических форм, институтов, отношений, с одной стороны, объясня­ется внутренними свойствами организмов и обществ, но с другой – это всегда результат того, что в наличии имеется достаточно иных форм, эво­люционные «удачи» и «неудачи» которых и подготовили, в конце концов, «удачный» вариант.  Библиография Алексеев А. С. 1998. Массовые вымирания в фанерозое: дис. ... д-ра геол.-минерал. наук. М.: Изд-во МГУ.Асмус В. Ф. 2001. Античная философия. М.: Высшая школа.Бердников В. А. 1990. Основные факторы макроэволюции. Новосибирск: Наука.Брей У., Трамп Д. 1990. Археологический словарь. М.: Прогресс. Валентайн Дж. 1981. Эволюция многоклеточных растений и животных. В: Майр, Э. и др., Эволюция (перевод темат. вып. журнала Scientific American), c. 149−172. М.: Мир. Вебер М. 1972. Протестантская этика и дух капитализма. М: ИНИОН АН СССР. Воронцов Н. Н. 1961. Неравномерность темпов преобразования органов пищевартельной системы грызунов и принцип компенсации функций. Доклады АН СССР 136/6: 1494−1497. Воронцов Н. Н. 1999. Развитие эволюционных идей в биологии. М.: Прогресс-Традиция.Георгиевский А. Б. 1974. Проблема преадаптации. Историко-критическое исследование. Л.: Наука.Гиоргадзе Г. Г. 2000. Ранняя Малая Азия и Хеттское царство. В: Якобсон, В. А. (ред.), История Востока. 1. Восток в древности, с. 113–127. М.: Вост. лит-ра.Гленсдорф П., Пригожин И. 2003. Термодинамическая теория структуры, устой-чивости и флуктуации. М.: Едиториал УРСС. Граков Б. Н. 1977. Ранний железный век. М.: МГУ. Грант В. 1991. Эволюционный процесс. М.: Мир. Гринин Л. Е. 1997–2001. Формации и цивилизации. [Книга печаталась в журнале Философия и общество с 1997 по 2001 г.]Гринин Л. Е. 1997а. Формации и цивилизации. Гл. 1. Философия и общество 1: 10–88.Гринин Л. Е. 1997б. Формации и цивилизации. Гл. 2. Философия и общество 2: 5–89. Гринин Л. Е. 1999. Формации и цивилизации. Гл. 7 (5). Философия и общество 2: 5–52. Гринин Л. Е. 2003а. Производительные силы и исторический процесс. 2-е изд. Волгоград: Учитель. Гринин Л. Е. 2003б. Философия, социология и теория истории. 3-е изд. Волгоград: Учитель. Гринин Л. Е. 2007аГосударство и исторический процесс: Политический срез исторического процесса. М.: КомКнига/URSS. Гринин Л. Е. 2007б. Государство и исторический процесс. Эпоха образования государства: общий контекст социальной эволюции при образовании государства. М: КомКнига/URSS. Гринин Л. Е. 2007в. Государство и исторический процесс. Эволюция государственности: от раннего государства к зрелому. М: КомКнига/URSS. Гринин Л. Е. 2007гЗависимость между размерами общества и эволюционным типом политии. История и Математика: анализ и моделирование социально-исторических процессов / Ред. А. В. Коротаев, С. Ю. Малков, Л. Е. Гринин,
с. 263–303. М.: КомКнига/UR
SS.
Гринин Л. Е. 2007д. Проблемы анализа движущих сил исторического развития, общественного прогресса и социальной эволюции. Философия истории: проблемы и перспективы / Ред. Ю. И. Семенов, И. А. Гобозов, Л. Е. Гринин, с. 148–247. М.: КомКнига/УРСС. Гринин Л. Е. 2008. О роли личности в истории. Вестник РАН 78(1): 42–47.Гринин Л. Е., Коротаев А. В. 2007аПолитическое развитие Мир-Системы: формальный и количественный анализ. История и математика: макроисторическая динамика общества и государства / Ред. С. Ю. Малков, Л. Е. Гринин,
А. В. Коротаев, с. 49–101. М.: КомКнига/URSS.
Гринин Л. Е., Коротаев А. В. 2007бСоциальная макроэволюция и исторический процесс (к постановке проблемы). Философия и общество 2: 19–66; 3: 5–48;
4: 17–50.
Гринин Л. Е., Коротаев А. В. 2008а. История и макроэволюция. Историческая психология и социология истории 2: 59–86 Гринин Л. Е., Коротаев А. В. 2008бМакроэволюция и Мир-Система: новые грани концептуализации. История и современность 1: 3–31. Гринин Л. Е., Коротаев А. В. 2009. Социальная макроэволюция. Генезис и трансформации Мир-Системы. М.: Изд-во ЛКИ/URSS. Гринин Л. Е., Коротаев А. В., Малков С. Ю. 2008. Математические модели социально-демографических циклов и выхода из «мальтузианской ловушки»: некоторые возможные направления дальнейшего развития. Проблемы математической истории: Математическое моделирование исторических процессов / Ред. Г. Г. Малинецкий, А. В. Коротаев, с. 78–117. М.: ЛИБРОКОМ/URSS. Гринин Л. Е., Марков А. В., Коротаев А. В. 2008. Макроэволюция в живой природе и обществе. М.: УРСС.Гуляев В. И. 1972. Древнейшие цивилизации Мезоамерики. М.: Наука.Давиташвили Л. Ш. 1972. Учение об эволюционном прогрессе (теория ароморфоза). Тбилиси: Мецниереба. Дарвин Ч. 1991. Происхождение видов путем естественного отбора или охранение благоприятных рас в борьбе за жизнь. СПб.: Наука.Деопик Д. В. 1977. Регион Юго-Восточной Азии с древнейших времен до XV в. Юго-Восточная Азия в мировой истории / Ред. С. Н. Ростовский, Э. О. Берзин, В. Ф. Васильев, А. Р. Вяткин, Г. И. Левинсон, с. 9–69. М.: Наука.Джиллеспи Д., Доунхауэр Л., Страйер Д. 1986. Эволюция организации ДНК приматов. Эволюция генома / Ред. Г. Доувер, Р. Флейвелл, с. 119–138. М.: Мир. Догель В. А. 1954. Олигомеризация гомологичных органов как один из главных путей эволюции животных. Л.: Изд-во ЛГУ. Дьяконов И. М. 2004. Малая Азия, Армянское нагорье и Закавказье в первой по­ловине I тысячелетия до н. э. (Урарту, Фригия, Лидия). История древнего Востока. От ранних государственных образований до древних империй / Ред. А. В. Седов, с. 395–420. М.: Вост. лит-ра. Дэвис Н. 2005. История Европы. М.: Транзиткнига. Златковская Т. Д. 1971. Возникновение государства у фракийцев. М.: Наука.Иорданский Н. Н. 1977. Неравномерность темпов макроэволюции и ключевые ароморфозы. Природа 6: 3.Иорданский Н. Н. 2001. Эволюция жизни. М.: Академия.Кабо В. Р. 1980. У истоков производящей экономики. Ранние земледельцы / Ред. Н. А. Бутинов, А. М. Решетов, с. 59–85. Л.: Наука.Кабо В. Р. 1986. Первобытная доземледельческая община. М.: Наука.Классен Х. Й. М. 2000. Проблемы, парадоксы и перспективы эволюционизма. Альтернативные пути к цивилизации / Ред. Н. Н. Крадин, А. В. Коротаев, Д. М. Бондаренко, В. А. Лынша, с. 6–23. М.: Логос. Колосовская Ю. К., Шкунаев С. В. 1988. Кельты в Европе в первой половине
I тыс. до н. э. История Европы. 1. Древняя Европа / Ред. Е. С. Голубцова,
с. 203–212. М.: Наука.
Коротаев А. В. 1997. Факторы социальной эволюции. М.: Ин-т востоковедения РАН. Коротаев А. В. 1999. Объективные социологические законы и субъективный фактор. Время мира 1: 204–233. Коротаев А. В. 2003. Социальная эволюция: факторы, закономерности, тенденции. М.: Вост. лит-ра. Коротаев А. В., Комарова Н. Л., Халтурина Д. А. 2007. Законы истории. Вековые циклы и тысячелетние тренды. Демография. Экономика. Войны. М.: КомКнига/URSS. Коротаев А. В., Малков А. С., Халтурина Д. А. 2007. Законы истории: Математическое моделирование развития Мир-Системы. Демография, экономика, культура. М.: КомКнига/URSS.Коуэн Р. 1982. История жизни. Киев: Наукова думка. Красилов В. А. 1984. Теория эволюции: Необходимость нового синтеза. Эволюционные исследования: Макроэволюция / Ред. В. А. Красилов, с. 4–12. Владивосток: ДНВЦ АН СССР. Кульпин Э. С. 1990. Человек и природа в Китае. М.: Наука. Майр Э. 1974. Популяции, виды и эволюция. М.: Мир. Майр Э. 1981. Эволюция. В: Майр, Э. и др., Эволюция (перевод темат. вып. журнала Scientific American), с. 11−32. М.: Мир. Малерб М. 1997. Религии человечества. М.; СПб.: Рудомино. Манту П. 1937. Промышленная революция XVIII столетия в Англии. М.: Соцэкгиз. Марков А. В., Коротаев А. В. 2007. Динамика разнообразия фанерозойских морских животных соответствует модели гиперболического роста. Журнал общей биологии 68/1: 3–18. Марков А. В., Коротаев А. В. 2008. Гиперболический рост разнообразия морской и континентальной биот фанерозоя и эволюция сообществ. Журнал общей биологии 69/3: 175–194. Марков А. В., Коротаев А. В. 2009. Гиперболический рост в живой природе и обществе. М.: УРСС. Марков А. В., Куликов А. М. 2005. Происхождение эвкариот: выводы из анализа белковых гомологий в трех надцарствах живой природы. Палеонтологический журнал 66/4: 3–18. Марков А. В., Наймарк Е. Б. 1998. Количественные закономерности макроэволюции. Опыт применения системного подхода к анализу развития надвидовых таксонов. М.: Геос. Матвеев Б. С. 1967. Значение воззрений А. Н. Северцова на учение о прогрессе и регрессе в эволюции животных для современной биологии. В: Северцов, А. Н.  Главные направления эволюционного прогресса, с. 140–172. М.: Изд-во МГУ.Мелларт Дж. 1982. Древнейшие цивилизации Ближнего Востока. М.: Наука. Николис Г., Пригожин И. 1979Самоорганизация в неравновесных системах. М.: Мир. Николис Г., Пригожин И. 2003. Познание сложного. Введение. М.: Едиториал УРСС. Онищук С. В. 1995. Исторические типы общественного воспроизводства: политэкономия мирового исторического процесса. М.: Вост. лит-ра. Парсонс Т. 2000. О структуре социального действия. М.: АкадемПроект.Плеханов Г. В. 1956. К вопросу о роли личности в истории. Избранные философские произведения: в 4 т. Т. 2, с. 300–334. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры. Пригожин И. 2002. От существующего к возникающему. М.: URSS. Пригожин И., Стенгерс И. 2003. Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой. М.: URSS. Ратнер В. А. 1992. Блочно-модульный принцип организации и эволюции молекулярно-генетических систем управления (МГСУ). Генетика 28/2: 5–24. Ратнер В. А., Жарких А. А., Колчанов Н. А., Родин С. Н., Соловьев В. В., Шамин В. В. 1985. Проблемы теории молекулярной эволюции. Новосибирск: Наука.Раутиан А. С. 1988а. Палеонтология как источник сведений о закономерностях и факторах эволюции. Современная палеонтология 2: 76–118.Раутиан А. С. 1988б. Словарь терминов и наименований. Современная палеонтология 2: 356–372. М.: Недра. Раутиан А. С. 2006. Букет законов эволюции. Эволюция биосферы и биоразнообразия. К 70-летию А. Ю. Розанова / Ред. С. В. Рожнов, с. 20–38. М.: КМК. Розанов А. Ю. 2003. Ископаемые бактерии, седиментогенез и ранние стадии эволюции биосферы. Палеонтологический журнал 6: 41−49. Северцов A. Н. 1935. Модусы филэмбриогенеза. Зоологический журнал 14/1: 1−8. Северцов A. Н. 1939. Морфологичеcкие закономерноcти эволюции. М.; Л.: Изд-во АН СССР.Северцов A. Н. 1967. Главные направления эволюционного процеccа. 3-e изд. M.: Изд-во МГУ.Северцов А. С. 1987. Критерии и условия возникновения ароморфной организации. Эволюция и биоценотические кризисы / Ред. Л. П. Татаринов, А. П. Расницын. М.: Наука.Северцов А. С. 2007. Становление ароморфоза. Материалы конференции «Современные проблемы биологической эволюции» / Ред. А. С. Рубцов, И. Ю. Самохина, с. 30–31. М.: Изд-во Гос. Дарвиновского музея. Слезкин Л. Ю. 1983. Основание первых английских колоний в Северной Америке / В: Болховитинов, Н. Н. История США: в 4 т. т. 1, с. 15–49. М.: Наука.Татаринов Л. П. 1976. Морфологическая эволюция териодонтов и общие вопросы филогенетики. М.: Наука. Тахтаджян А. Л. 1959. Эволюция в терминах кибернетики и общей теории игр. Тезизы докладов II Совещания по применению математических методов в биологии, с. 45−49. Л.: Изд-во ЛГУ. Тахтаджян А. Л. 1966. Система и филогения цветковых растений. М.; Л.: Наука. Тейяр де Шарден П. 1987. Феномен человека. М.: Наука.Тимофеев-Ресовский Н. В., Воронцов Н. Н., Яблоков А. В. 1969. Краткий очерк теории эволюции. М.: Наука. Федонкин М. А. 2006. Две летописи жизни: опыт сопоставления (палеобиология и геномика о ранних этапах эволюции биосферы). Проблемы геологии и минералогии / Ред. А. М. Пыстин, c. 331−350. Сыктывкар: Геопринт. Федотов Д. М. 1927. О некоторых случаях морфологических и физиологических субституций. Труды II съезда зоологов, анатомов и гистологов СССР 1: 94−95. Хайтун С. Д. 2005. Феномен человека на фоне универсальной эволюции. М.: КомКнига/URSS. Чайковский Ю. В. 2003. Эволюция. М.: ИИЕТ РАН. Черных В. В. 1986. Проблема целостности высших таксонов. Точка зрения палеонтолога. М.: Наука. Чубаров В. В. 1991. Ближневосточный локомотив: темпы развития техники и технологии в древнем мире. В: Коротаев, А. В., Чубаров, В. В. Архаическое общество: узловые проблемы социологии развития: в 2 т. т. 1, с. 92–135. М.: Ин-т истории СССР АН СССР. Шишкин М. А. 1988. Эволюция как эпигенетический процесс. В: Меннер, В. В.,  Макридин, В. П. (ред.),  Современная палеонтология: в 2 т. т. 2., с. 142–169. М.: Недра. Шмальгаузен И. И. 1939. Пути и закономерности эволюционного процесса. М.; Л.: Изд-во АН СССР.Шмальгаузен И. И. 1968. Факторы эволюции. Теория стабилизирующего отбора. М.: Наука.Шмальгаузен И. И. 1969. Проблемы дарвинизма. Л.: Наука.Шнирельман В. А. 1989. Возникновение производящего хозяйства. М.: Наука. Шопф У. Дж. 1981. Эволюция первых клеток. В: Майр, Э. и др. Эволюция (перевод темат. вып. журнала Scientific American), с. 109−148. М.: Мир. Эбелинг В. 2004. Образование структур при необратимых процессах. М.; Ижевск: НИЦ «Регулярная и хаотическая динамика». Эбелинг В., Энгель А., Файстель Р. 2001. Физика процессов эволюции. М.: Эдиториал УРСС. Эйген М., Винклер Р. 1979. Игра жизни. М.: Наука.  Aunger R. 2006. Culture Evolves only if there is Cultural Inheritance. Behavioral and Brain Sciences 29: 347–348. Barkow J. H. 2006. Vertical/Compatible Integration versus Analogizing with Biology. Behavioral and Brain Sciences 29: 348–349. Blackmore S. 2006. Why We Need Memetics. Behavioral and Brain Sciences 29: 349–350. Bondarenko D. M., Grinin L. E., Korotayev A. V. 2002. Alternative Pathways of Social Evolution. Social Evolution & History 1: 54–79.Borsboom D. 2006. Evolutionary theory and the Riddle of the universe. Behavioral and Brain Sciences 29: 351. Bridgeman B. 2006. It is not Evolutionary Models, but Models in General that Social Science Needs. Behavioral and Brain Sciences 29: 351–352. Bunzl M. 1997. Real History: Reflections on Historical Practice. London: Routledge. Carneiro R. L. 1970. Introduction. The Evolution of Society / Ed. By H. Spencer, p. I–LVII. Chicago: Univ. of Chicago Press. Carneiro R. L. 1998. What Happened at the Flashpoint? Conjectures on Chiefdom Formation at the Very Moment of Conception. Chiefdoms and Chieftaincy in the Americas / Ed. by E. M. Redmond, p. 18–42. Gainesville, FL: Univ. Press of Florida. Claessen H. J. M. 1989. Evolutionism in Development. Vienne Contributions to Ethnology and Anthropology 5: 231–247.Claessen H. J. M. 2000. Problems, Paradoxes, and Prospects of Evolutionism. Alternatives of Social Evolution / Ed. by N. N. Kradin, A. V. Korotaev, D. M. Bondarenko, V. de Munck, P. K. Wason, p. 1–11. Vladivostok: FEB RAS. Claessen H. J. M., van de Velde P. 1982. Another Shot at the Moon. Research 1: 9–17. Claessen H. J. M., van de Velde P. 1985. The Evolution of Sociopolitical Or­ganization. Development and Decline. The Evolution of Sociopolitical Organiza­tion / Ed. by H. J. M. Claessen, P. van de Velde, E. M. Smith, p. 1–12. South Hadley, MA: Bergin & Garvey.Claessen H. J. M., van de Velde P. 1987. Introduction. Early State Dynamics / Ed. by H. J. M. Claessen, P. van de Velde, р. 1–23. Leiden: Brill. Claessen H. J. M., Oosten J. G. 1996. (Еds.) Ideology and the Formation of Early States. Leiden: Brill. Collins R. 1988Theoretical Sociology. San Diego, CA: Jovanovich. Cope E. D. 1904. The Primary Factors of Organic Evolution. Chicago, IL: Open Court Publication.Cronk L. 2006. Intelligent Design in Cultural Evolution. Behavioral and Brain Sciences 29: 352–353. Dennett D., McKay R. 2006. A Continuum of Mindfulness. Behavioral and Brain Sciences 29: 353–354. Emerson B. C., Kolm N. 2005. Species Diversity Can Drive Speciation. Nature 434: 1015–1017. Erwin D. H. 2005. Macroevolution: Seeds of Diversity. Science 308: 1752 – 1753.Erwin D. H., Krakauer D. C. 2004. Insights into Innovation. Science 304: 1117–1119. Frank A. G. 1990. A Theoretical Introduction to 5,000 Years of World System History. Review 13/2: 155–248. Frank A. G. 1993. The Bronze Age World System and its Cycles. Current Anthropo-logy 34: 383–413. Frank A. G., Gills B. K. 1993. (Eds.) The World System: Five Hundred Years of Five Thousand? London: Routledge. Frigaard N.-U., Martinez A., Mincer T. J., DeLong E. F. 2006. Proteorhodopsin La-teral Gene Transfer between Marine Planktonic Bacteria and Archaea. Nature 439: 847–850. Fuentes F. 2006. Evolution is Important but it is not Simple: Defining Cultural Traits and Incorporating Complex Evolutionary Theory. Behavioral and Brain Sciences 29: 354–355. Grinin L. E. 2008. The Role of the Individual in History. Herald of the Russian Aca-
demy of Sciences
78/1: 64–69.
Grinin L. E. 2009. The Pathways of Politogenesis and Models of the Early State Formation. Social Evolution & History 8/1 (in print). Grinin, L. E., Korotayev A. V. 2009. The Epoch of the Initial Politogenesis. Social Evolution & History 8/1 (in print).Hallpike C. R. 1986. Principles of Social Evolution. Oxford: Clarendon. Huxley J. S. 1943. Evolution. The modern synthesis. New York, NY: Harper. Kelly D., Machery E., Mallon R., Mason K., Stich S. P. 2006. The Role of Psycho-logy in the Study of Culture. Behavioral and Brain Sciences 29: 355. Kincaid H. 2006. Evolutionary Social Science beyond Culture. Behavioral and Brain Sciences 29: 356. Kleinenberg N. 1886. Die Entstehung des Annelids aus der Larve von Lopadorhyncus. Nebst Bemerkungen fiber die Entwicklung an- derer Polychaeten. Zeitschrift für Wissenschaftliche Zoologie 44: 1–227. Knudsen T., Hodgson G. M. 2006. Cultural Evolution is more than Neurological Evolution. Behavioral and brain sciences 29: 356–357. Long J. A., Gordon M. S. 2004. The Greatest Step in Vertebrate History: A Paleobiological Review of the Fish − Tetrapod Transition. Physiological and biochemical zoology 77/5: 700−719. Lyman R. L. 2006. Cultural Traits and Cultural Integration. Behavioral and Brain Sciences 29: 357–358. McNeill W. H. 1990. Rev.: Ernest Gellner. Plough, Sword; and Book. The Structure of Human History, Chicago: University of Chicago Press, 1988. Theory and History (May): 234–240.Mende W., Wermke K. 2006. A Long Way to Understanding Cultural Evolution. Behavioral and Brain Sciences 29: 358–359. Mesoudi A., Whiten A., Laland K. 2006. Towards a Unified Science of Cultural Evolution. Behavioral and Brain Sciences 29: 329–383.Mulder M. B., McElreath R., Schroeder K. B. 2006. Analogies are Powerful and Dangerous Things. Behavioral and Brain Sciences 29: 350–351. O’Brien M. J. 2006. Archaeology and Cultural Macroevolution. Behavioral and Brain Sciences 29: 359–360. Pagel M. 2006. Darwinian Cultural Evolution Rivals Genetic Evolution. Behavioral and Brain Sciences 29: 360. Plate L. 1912. Prinzipen der Systematik mit besonderet Berückesichtigung des Systens der Tiere. Die Kultur der Genenwart 4/4: 92–164. Pomper P., Shaw D. C. 2002. (Eds.) The Return of Science. Evolution, History, and Theory. Boulder, CO: Rowman & Littlefield. Read D. W. 2006. Cultural Evolution is not Equivalent to Darwinian Evolution. Behavi-oral and Brain Sciences 29: 361. Reader S. M. 2006. Evo-devo, Modularity, and Evolvability: Insights for Cultural Evolution. Behavioral and Brain Sciences 29: 361–362. Sanderson S. K. 2007. Evolutionism and its Critics: Deconstructing and Reconstructing an Evolutionary Interpretation of Human Society. Boulder, CO: Paradigm. Schumpeter J. A. 1926. The Theory of Economic Development. Cambridge, MA: Harvard Univ. Press. Sopher B. 2006. A Unified Science of Cultural Evolution should Incorporate Choice. Behavioral and Brain Sciences 29: 362–363. Tehrani J. 2006. The Uses of Ethnography in the Science of Cultural Evolution. Beha-vioral and Brain Sciences 29: 363–364. Voget F. W. 1975. A History of Ethnology. New York, NY: Holt, Rinehart & Winston. Wimsatt W. S. 2006. Generative Entrenchment and an Evolutionary Developmental Biology for Culture. Behavioral and Brain Sciences 29: 364–366. АннотацияСопоставление биологической и социальной макроэволюции – крайне важная, но, к сожалению, мало разработанная тема, анализ которой дает новые продуктивные возможности для понимания хода, тенденций, механизмов и особенностей каждого из двух типов макроэволюции. Между двумя типами макроэволюции существуют принципиальные и в целом вполне объяснимые различия, но в то же время между ними имеются и фундаментальные сходства. Можно говорить по крайней мере о трех фундаментальных группах причин, определяющих это сходство. Во-первых, оно во многом вытекает уже из того, что в обоих случаях мы имеем дело с очень сложными, неравновесными, но устойчивыми сис­темами, принципы функционирования и развития подобных объектов описыва­ются общей теорией систем,  а также рядом кибернетических принципов и законов. Во-вторых, в обоих случаях мы имеем дело не с изолированным орга­низмом, а со сложным взаимодействием систем организмов и внешней среды. Реакция же систем на внешние вызовы может быть описана в терминах общих принципов, хотя и существенно по-разному проявляющихся в отношении биологической и социальной реальности. В-третьих, следует отметить непосредственную «генетическую» связь и взаимное влияние двух видов макроэволюции. Необходимо отметить, что само по себе сходство принципов и закономерностей двух типов макроэволюции вовсе не доказывает их идентичности. Огромная разница может быть и при определенном сходстве. Например, геномы шимпанзе и человека весьма похожи, различия составляют только несколько процентов, за которыми, однако, стоит огромная разница в интеллектуальных и социальных характеристиках шимпанзе и человека. Таким образом, в определенных аспектах вполне допустимо рассматривать биологическую и социальную макроэволюцию как единый макроэволюционный процесс. В этом случае особенно важно понять, каким общим за­конам и правилам он подчиняется, хотя действие этих законов и правил может существенно варьировать в зависимости от конкретного изучаемого объекта (биологического или социального). Одним из самых важных понятий, которое придает большую операционность сравнению макроэволюций, может стать предложенное нами понятие социального ароморфоза (созданное по аналогии с понятием биологического ароморфоза, теория которого уже давно разрабатывается). Социальный ароморфоз рассматривается нами как редкое качественное макроизменение (инновация), которое значимо повышает сложность, приспособленность и взаимное влияние социумов, открывает новые возможности в ходе социальной макроэволюции. Используя понятия социального и биологического ароморфозов, нам удалось вывести целый ряд общих для биологической и социальной макроэволюции правил: «платы за арогенный прогресс», «особых условий для появления ароморфозов» и других. 


*  Работа выполнена при поддержке Программ Президиума РАН «Биоразнообразие и динамика генофондов» и «Происхождение биосферы и эволюция геобиологических систем, Подпрограмма II».
[1] Активно развивались эволюционные идеи и в отношении неживой природы, но в настоящей статье мы не затрагиваем этот аспект. См. об этом во Введении к настоящему альманаху, а также в статье А. П. Назаретяна.
[2] Подчеркнем, что хотя Классен и Воже говорят в целом об эволюции, данное определение, на наш взгляд, более подходит именно к макроэволюции и в гораздо меньшей степени –
к микроэволюции, особенно в отношении биологии.
[3] Равно как и наоборот. Стоит напомнить общеизвестный факт, что ряд понятий для своей теории Ч. Дарвин взял из социальных наук, в частности из теорий Т. Мальтуса и Г. Спенсера (см., например: Майр 1981: 18–19). Сам Дарвин указывал, что борьба за существование – это доктрина Мальтуса, распространенная на оба царства – животных и растений (Дарвин 1991: 23). См. также по поводу заимствований Ч. Дарвином экономических идей А. Смита статью Э. Лекявичюса в настоящем альманахе.
[4] Мир-система − это предельная система человеческих обществ, за грани­цами которой уже не имеется значимых контактов/взаимодействий между об­ществами/другими компонентами, входящими в эту мир-систему, и обществами/прочими компонентами, входящими в другие мир-системы. При этом предельность понимается как такая граница, за которой если и есть контакты между обществами мир-системы и не входящими в нее социумами или их час­тями, то эти контакты не слишком существенны, то есть они даже по истече­нии значительного времени не ведут к серьезным изменениям в системе (см. подробнее: Гринин, Коротаев 2009). Ранние путешествия скандинавов в Но­вый Свет, например, и их поселения там не привели ни к каким значимым из­менениям ни в Америке, ни в Европе (см., например: Слезкин 1983: 16). Применительно, скажем, к XV в. можно говорить, например, об американской, австралийской, афроевразийской и других мир-системах. Как Мир-Систему (с использованием заглавных букв) мы обозначаем ту мир-систему, которая зародилась в X−VIII тыс. до н. э. на Ближнем Востоке и затем превратилась в афроевразийскую мир-систему (= Мир-Систему). Современная Мир-Система, реально охватывающая собой весь мир, появилась в результате расширения именно этой системы, и поэтому мы вслед за А. Г. Франком (Frank 1990; 1993; Frank, Gills 1993) обозна­чаем ее как главную, то есть как Мир-Систему. В качестве формального осно­вания для идентификации этой мир-системы как особой, как Мир-Системы, может служить то, что она включала на всем протяжении своего существова­ния заметно бóльшую часть обитаемой территории и (в особенности) населе­ния мира, чем любая иная мир-система, а последние несколько тысяч лет она включала более половины всего населения мира. Отметим, что, на наш взгляд, вполне можно говорить и о биологических мир-системах, под которыми мы понимаем флору и фауну тех массивов суши, между которыми имелись контакты, хотя бы и эпизодические, но достаточные для обмена основными биоэволюционными инновациями, и в то же время такие контакты с другими биологическими мир-системами реально отсутствовали. Можно говорить, например, о таких биологических мир-системах, как, скажем, североамериканско-афроев-разийская, южноамериканская (до соединения Южной Америки с Северной) или новогвинейско-австралийская (сахулская) (подробнее см.: Гринин, Марков, Коротаев 2008; Марков, Коротаев 2008).

[5] Количественные показатели роста биоразнообразия можно увидеть на Рис. 1.

[6] Разумеется, и применительно к социальной эволюции критерий адаптивности имеет свои ограничения. Тем не менее, недаром столь важную (хотя и заметно преувеличенную) роль в теории социальной эволюции играла и продолжает еще играть диффузионистская теория, согласно которой все главные инновации появились в ограниченном числе культурных центров и один раз.
[7] Достаточно нередкая смена занятий доаграрных народов, например смена охоты на собирательство; а также смена примитивного земледелия на скотоводство и наоборот, могут служить примерами «социальных алломорфозов».
[8] В социальной макроэволюции примером может быть: высокая степень развития у некоторых общин примитивных земледельцев отдельных видов ремесла также без усложнения общественной организации.
[9] Примерами таких адаптаций, по их мнению, могут служить внутренний скелет позвоночных и наружный скелет членистоногих, развитие кровеносной системы и т. п. (Тимофеев-Ресовский и др. 1969: 252).
[10] Однако это правило применительно к социальной (а возможно, и биологической) макроэволюции постепенно уменьшает свою значимость по причине ускорения темпов
макроэволюции, а также и в связи с действием другого правила:
роста вероятности новых ароморфозов (о котором см. подробнее: Гринин, Марков, Коротаев 2008).
[11] В дальнейшем в процессе адаптивной радиации в биологической макроэволюции и в процессе распространения инноваций в социальной макроэволюции ароморфные изменения приобретают более широкий размах.
[12] Подчеркнем, что  детерминатив «исключительный» в отношении условий, необходимых для возникновения и полномасштабной реализации ароморфозов, в нашей трактовке имеет два аспекта или даже две степени. Первая – сама редкость возможностей появления соответствующих структурных и/или иных изменений, необходимых для возникновения ароморфоза. Однако сочетание «исключительных» условий нередко необходимо и для возникновения многих неароморфных адаптаций. Но для алломорфного, дегенерационного и т. д. изменений не требуется исключительности второй степени, то есть исключительности эволюционных результатов. Ведь такие изменения должны иметь потенции прогресса
(в том плане, в каком мы говорили об этом выше) и одновременно позволять впоследствии повысить уровень организации таксонов, расширить условия их существования и повысить степень независимости организма от колебаний внешних условий. Таким образом, речь идет об исключительных условиях, образно говоря, в квадрате (а иногда и в кубе): редкость сочетания необходимых для самих изменений в «степени» редкости эволюционных качественных последствий и масштабов трансформаций, вызванных этими в первоначальный период немасштабными изменениями.
[13] Это происходит, вероятнее всего, «лишь в определенных зонах – горных засушливых районах с теплым субтропическим климатом, создавшим обилие природных микрорайонов на сравнительно узкой территории, и обладавших богатейшей и разнообразной флорой, в том числе дикорастущими злаками» (Гуляев 1972: 50–51).
[14] По поводу этого фактора см. подробнее: Гринин, Коротаев, Малков 2008.
[15] Тут к месту заметить, что в то время как в биологии (в теории макроэволюции, в экологии и др.) разнообразие – один из ключевых показателей, оказавшийся объектом пристального изучения биологов, то в социологии идея разнообразия, к сожалению, используется гораздо реже, особенно на количественном уровне. Между тем тут открывается много возможностей для развития некоторых важных положений и разделов теории социальной эволюции и макроэволюции.
[16] Полифункциональными обычно бывают и социальные институты.
[17] Подобные метаморфозы происходили и с границами бывших колоний в Африке и других регионах.
[18] По образному выражению П. Тейяра де Шардена (1987), то, что вначале являлось лишь счастливым случаем или способом выжить, как это всегда бывает в мире, затем немедленно начинало преобразовываться и использоваться как орудие прогресса и завоевания.
[19] По поводу принципа сборки см. также: Хайтун 2005: 92–96, 102–103.
[20] Н. Н. Воронцов считает, что это правило чрезмерно абсолютизировано, и даже стено-бионтные организмы (то есть организмы, способные существовать только при определенных условиях среды) способны дать начало новым направлениям. По его мнению, стенобионтность достигается специализацией только некоторой части системы органов, тогда как другие звенья этой системы остаются малоспециализированными, а потому при изменении условий именно они могут оказаться наиболее удачными для трансформации в другом направлении (Воронцов 1999: 596–597). Вероятно, с этим следует согласиться, однако и с учетом идеи Воронцова в любом случае переход к принципиально новым формам связан именно с неспециализированными формами или органами.
[21] М. А. Шишкин указывает, что возрастание вариабельности наблюдается не только перед вымиранием групп, но и при росте темпов эволюции. Оба случая сводятся к ситуации, при которой изменение условий обитания делает невозможным устойчивое осуществление прежней организации, и начинается поиск приемлемого для стабилизации варианта среди реализуемых (Шишкин 1988: 168–169). Последний момент, возможно, в какой-то мере объясняет взрывной характер роста разнообразия в некоторые периоды, поскольку здесь может быть налицо положительная обратная связь первого и второго порядков, когда
ускорившийся темп эволюции провоцирует рост многообразия, а последнее в свою очередь ускоряет темп эволюции, в том числе и за счет появления ароморфозов и инноваций, алломорфозов и специализаций.
[22] Разнообразие «блоков», о которых шла речь выше, также возникает по разным причинам, в том числе в результате диверсификации одинаковых компонентов системы (например, дивергенция функций у дуплицированных генов, специализация полипов у сифонофор).
[23] Например, на островах экосистемы обычно обеднены по сравнению с континентальными; слабая межвидовая конкуренция в этом случае может способствовать развитию несбалансированных, односторонних адаптаций и появлению аберрантных, причудливых форм
(в качестве примера можно привести такие широко распространенные явления, как «островной гигантизм» и «островная карликовость»). Внутривидовая конкуренция стимулирует рост изменчивости (внутривидового разнообразия) и способствует видообразованию (то есть росту разнообразия видов). Рост разнообразия в этом случае является результатом внутривидовой конкуренции и теоретически может способствовать ее снижению (скорее всего, очень кратковременному). Острая межвидовая конкуренция, например в насыщенных экосистемах с множеством разнообразных видов, может оказывать обратный эффект, то есть ограничивать рост внутри- и межвидового разнообразия. Однако ароморфные события, по-видимому, чаще происходят не в обедненных, а в насыщенных и разнообразных сообществах. Это видно, например, из сопоставления темпов прогрессивной эволюции позвоночных на массивах суши разной площади: обычно чем больше площадь, тем выше вероятность эволюционных событий ароморфного характера.
[24] Недаром ведь к военным (да и к политическим, социальным и иным) реформам поражения ведут в целом чаще, чем победы.
[25] В социальной эволюции постоянно шел процесс укрупнения обществ, при этом такое
укрупнение шло не только за счет увеличения населения отдельных политий в результате естественного роста численности их населения, но и за счет объединения, интеграции, инкорпорации мелких обществ в крупные и их унификации (о связи размеров обществ и возможности ароморфозов см.: Гринин 2007г). Так, тысячи независимых аграрных общин могли объединиться в одно государство, сотни мелких этносов с разными диалектами и языками – в один крупный народ, десятки и сотни мелких государств – в крупную империю и т. п. А сколько религиозных культов исчезло с появлением мировых религий? Однако до
XIX в., скажем, исчезновение отдельных религиозных культов не вело к сокращению их разнообразия. Действительно, скажем, если хищники съедят по половине (или даже по 90 %) представителей каждого из видов парнокопытных, их видовое разнообразие от этого не сократится. Точно так же вытеснение мировыми религиями иных религиозных культов не вело вплоть до XIX в. к уменьшению их видового разнообразия, хотя в результате экспансии мировых религий за этот период исчезло множество отдельных анимистических, тотемистических, шаманистских и т. п., в нашем распоряжении нет абсолютно никаких данных об исчезновении хотя бы одного вида религиозных культов (например, анимизма, тотемизма или шаманизма).
[26] Так, вождества могут быть простыми, сложными и сверхсложными; во главе с наследственным или выборным вождем; во главе с двумя вождями, священным или светским/профанным вождем; вождем, имеющим власть тирана или вся власть которого заключается в умении искать компромисс, и т. д. и т. п.; в целом в зависимости от набора критериев можно даже «родов» вождеств насчитать несколько десятков, а «видов» – даже несколько сотен.
[27] Отметим, что в это же время мы наблюдаем и реальное ускоряющееся сокращение биологического разнообразия (хотя одновременно человеческая деятельность увеличивает разнообразие небольшого количества видов домашних растений и животных за счет новых сортов, пород и т. п., а в последние десятилетия и за счет трансгенов).

| Просмотров: 16931

Ваш комментарий будет первым
RSS комментарии

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.
Пожалуйста зарегистрируйтесь или войдите в ваш аккаунт.

Последнее обновление ( 21.12.2009 )
 
< Пред.   След. >
© 2017