Cliodynamics
Клиодинамика





Locations of visitors to this page

web stats

Скачать статьи

Форум


Причины Революции

Навигация
Главная
Клиодинамика
Статьи
Методология и методы
Конференции
СМИ о клиодинамике
Библиотека
- - - - - - - - - - - - - - -
Причины Русской Революции
База данных
- - - - - - - - - - - - - - -
Ссылки
Помощь
Пользователи
ЖЖ-Клиодинамика
- - - - - - - - - - - - - - -
English
Spanish
Arabic
RSS
Файлы
Форум

 
Главная arrow Статьи arrow Цирель С.В. Почему в России произошла революция? (новая редакция)
Цирель С.В. Почему в России произошла революция? (новая редакция) Версия в формате PDF 
Написал Цирель С.В.   
18.05.2009

Почему в России

произошла революция?

 

С. В. Цирель

 

 

Дискуссия между Б. Н. Мироновым и С. А. Нефедовым (см. выше, с. 11–127) весьма многоплановая, и не по каждому ее аспекту можно высказать обоснованное мнение, не проводя самостоятельных архивных изысканий. Но все же основной нерв спора касается тех вопросов, мимо которых не может пройти ни один человек, интересующийся русской историей. К этим вопросам прежде всего относятся причины русской революции,  уровень жизни крестьян во второй половине XIX – начале ХХ века и его динамика, а вслед за ними применимость теории Мальтуса к социально-экономическим процессам  того времени.

Как уже указывали Л. Г. Бадалян и В. Ф. Криворотов (см. выше, с. 146–154), мальтузианские представления встречаются в литературе и в данной дискуссии в двух аспектах. Однако их более всего интересует соотношение мальтузианских подходов с собственными теоретическими представлениями, поэтому комментарии Л. Г. Бадалян и В. Ф. Криво­ро­това в своей основной части далеко отходит от темы дискуссии. Стараясь по возможности держаться в рамках интерпретаций, представленных в обсуждаемых статьях, мы выделяем два типа мальтузианских подходов, рассматриваемых обоими авторами.

Первый – это сильно препарированный мальтузианский подход, перешедший сперва в уравнение П.Ф. Ферхюльста и логистическую кривую, потом в теорию демографических циклов (намек на которую можно найти и у самого Мальтуса) и, наконец, в комплексную структурно-демографическую теорию, развиваемую С.А. Нефедовым совместно с П. Турчиным на основе теории Б. Гольдстоуна (Нефедов 2005). В этой теории история аграрных стран предстает как последовательность демографических циклов, в начале которых фаза Расширения и рост населения (в течение 50-100 лет) сменяются фазой Сжатия (как правило, более длительной), в течение которой падает уровень жизни населения, рост населения замедляется, а затем прекращается вовсе. Заканчивается цикл либо массовым голодом и народными восстаниями, либо внутриэлитарными конфликтами, либо всеми видами внутренних катаклизмов сразу, а затем после резкого падения численности населения, сокращения доли элиты и некоторого периода смуты и упадка (порой достаточно длительного) цикл повторяется снова.

Второй – это подход самого Мальтуса, также несколько модифицированный для удобства анализа обсуждаемого периода истории России, но все же не превращенный в иную теорию, более полную и более конкретную. Как известно, сам Мальтус жил и творил именно в тот момент, когда Англия начала выходить из мальтузианской ловушки, поэтому его теория несет черты некой двойственности, с одной стороны, он пишет о росте плодородия (повышении урожайности и росте производительности труда в сельском хозяйстве), с другой – подчеркивает, что скорость этого роста не поспевает за ростом населения, что требует решительных и зачастую негуманных мер по ограничению роста численности бедного населения. Недаром Мальтуса часто называли пророком прошлого.

Сочетание разных форм мальтузианских подходов легко проследить в статьях обоих авторов. Например, в начале статьи С.А. Нефедов рассказывает о структурно-демографической теории, но когда он пишет о мальтузианских позициях дореволюционных исследователей или чиновников, то очевидно, что речь может идти только о подходе самого Мальтуса, ибо они никак не могли знать теорий, которые будут созданы через век после их деятельности.

В своей книге (Нефедов 2005) С.А. Нефедов пытается ввести в структурно-демографическую теорию процессы модернизации, непрерывную колонизацию новых земель, объясняющие бурный рост населения на завершающей фазе цикла (в стандарном варианте теории конец фазы Сжатия сопровождается стагнацией или даже спадом населения из-за голода, болезней и начавшихся смут). Еще дальше идет П. В. Турчин, который рассматривает структурно-демографический цикл в отрыве от мальтузианских процессов, ориентируясь только на уровень жизни населения, степень имущественного и социального расслоения, размеры элиты (элиты и контрэлит) и уровень ее консолидации (в том числе долю новых неассимилированных  иммигрантов в составе населения).

Не затрагивая далее интересных, но весьма спорных подходов П. В. Турчина, сосредоточимся на развитии структурно-демографической теории в книге и обсуждаемой статье С.А. Нефедова. Нетрудно видеть, что российский демографический цикл XVII–XIX вв. кардинально отличается от других циклов, известных в истории и описанных, например, в работах самого С.А. Нефедова. Самое начало цикла – XVII век с теми или иными отклонениями может рассматриваться как фаза расширения. В XVII веке улучшилось питание основной массы крестьянского населения, снизилась доля городского населения, были распаханы большие площади заброшенных и новых земель (черноземная полоса), а Россия именно тогда превратилась из северной восточноевропейской страны (с частью Урала и Западной Сибири) в гигантское северо-евразийское государство, приобретала очертания, близкие к современным. В то же время высокая концентрация народных и элитарных смут – Медный бунт, Соляной бунт, восстание Степана Разина, раскол, стрелецкий бунт и т.д., а также растущее отставание России от ее соседей, исключая слабеющую Речь Посполитую, отличают российскую (романовскую) фазу расширения от классической модели.

Однако отклонения от классической модели XVII века никак не идут в сравнение с отклонениями, наблюдаемыми в последующие периоды русской истории. Провальный с демографической точки зрения XVIII век (стагнация или спад численности населения при Петре I [Милюков 1905; Нефедов 2005], снижение среднего роста населения при Екатерине II [Миронов 2003] и т.д.) в то же время был блистательным для славы российского государства, от побед Петра в шведской войне до суворовских походов. Россия из дикой Московии, чьи успехи зависели от приглашения иноземных наемников, превращается в одну из первых скрипок европейского концерта. В XVIII веке рождается великая классическая русская культура, блистательные плоды которой мы видим уже в первой четверти XIX века. Победа над Наполеоном, взятие Парижа и организация Священного Союза закрепляют исключительную роль России в концерте европейских держав.

В XIX веке социально-экономическое отставание от ведущих стран Европы приводит к вытеснению России с первых мест, но не колеблет ее права называться великой державой. Но в этот век скорость роста населения России, которая по канонам теории демографических циклов должна была бы стремиться к нулю (или даже к отрицательной величине) достигает небывалых значений. При этом, как указывает сам С. А. Нефедов, наблюдается слабая и отрицательная корреляция между калорийностью питания и естественным приростом. В самый голодный год (1892 г.) при сильно сократившемся (примерно в 2,5 раза), но все же значительном экспорте зерна, население России увеличивается на 0,5% (Россия 1991), небольшой процент по сравнению с предыдущими и последующими годами, но запредельно высокий для заключительных периодов более ранних демографических циклов. Т.е. мальтузианское правило более не действует или по меньшей мере не ведет к сокращению населения. Модернизация при любом понимании ее содержания становится более важным фактором демографического процесса, чем мальтузианское правило. Даже процессы роста городского населения и развития торговли и ремесел, свойственные фазе Сжатия, для обсуждаемого периода естественнее рассматривать в русле модернизационных процессов, чем в русле демографических циклов.

Что же остается от демографического цикла? Во-первых, конечно, аграрное перенаселение, с чем согласны оба дискутанта. Как указывает Б.Н. Миронов, среднее число рабочих дней в русской деревне уменьшилось со 135 в 1850-е гг. до 107 в начале ХХ в. (Миронов 2003, 308). Другие оценки, которые приводит Миронов в своей книге (Миронов 2003, 309)  еще более наглядны, согласно расчетам Комиссии избыток рабочей силы в деревне в 1901 году достигал 79,3% от общего числа работников. Иными словами, более половины рабочего времени сельского населения не было занято сельскохозяйственными работами, и даже с учетом отхожих промыслов у крестьян оставалось еще немало свободного времени. С. А. Нефедов (Нефедов 2005, 315-317) указывает на иные более скромные оценки количества свободных рабочих рук и в соответствии с структурно-демографической теорией говорит не о традиционалистской трудовой этике, а о нехватке земли. Однако в целом оба автора в данном вопросе расходятся скорее в выборе угла зрения, под которым надо смотреть на аграрное перенаселение, чем в количественных оценках самого явления. В отличие от этой стороны перенаселения, второй ее стороне, экологической, авторы придают совершенно разное значение. С.А. Нефедов указывает на быстрые изменения ландшафта, резкое сокращение лугов и лесов, и на начинающее падение урожайности земли в центральном и центрально-черноземном районе, вызванным экосоциальным кризисом. Согласно мнению Л. И Люри (Люри 1997) экосоциальный кризис в начале XX века не только начинался, но уже подходил к катастрофической фазе, и лишь передышка, которая дали земле социальные бедствия 1914–1922 гг., спасла черноземы от начавшихся экологический бедствий. Б.Н. Миронов специально не высказывается по этому поводу, что, по-видимому, означает оценку экологических проблем как второстепенных и разрешимых при быстром распространении передовых методов земледелия. Но, как ни странно, этот аспект разногласий не стал предметом спора.

Во-вторых, по мнению С.А Нефедова, признаком фазы сжатия являлется снижение уровня жизни и качества питания крестьян. Но именно это и стало центральным пунктом разногласий – уровень жизни крестьянства в 1880–1913 гг., после окончания основных трудностей становления пореформенного быта. Согласно утверждениям С.А. Нефедова, уровень жизни русских крестьян в среднем оставался на прежнем уровне и даже немного снижался. По его мнению наблюдавшийся небольшой рост потребления зерна на душу населения перекрывался ростом расходов зерна на прокорм скота в связи с резким сокращением площади лугов и лесов. Наблюдавшийся рост населения он объясняет «эпидемиологическим переходом» (Вишневский 2006), или попросту идущим с запада распространением мыла и карболки. Б. Н. Миронов категорически не согласен с таким объяснением, он показывает, что сильная корреляция с долготой местности (r = 0,83) наблюдались у рождаемости и смертности, а средний рост новобранцев (и его увеличение) практически не зависели от долготы и, соответственно, от гигиенических навыков, идущих с запада.

По мнению Б.Н. Миронова важнейшим фактором улучшения уровня жизни, доказанном данными о росте и индексе массы новобранцев, было именно улучшение питания, не отмечаемое С. А. Нефедовым из-за чрезмерного доверия имеющимся статистическим данным и допущенных методических ошибках. В своем ответе С. А. Нефедов оспаривает данные Миронова о росте населения, но я предпочту оставить без комментариев критические высказывания на тему, которой Б. Н. Миронов посвятил свои целую серию работ последнего времени. Также, естественно, я не буду оспаривать мнение Б. Н. Миронова об ошибках сельскохозяйственной статистики дореволюционной России. По ходу дела лишь отмечу, что указания на роль предкавказских и западносибирских губерний в хлебном балансе представляются вполне убедительными, а критика метода пересчета картофеля в хлеба, сделанного С. А. Нефедовым, чересчур сурова, ибо по совершенно независимому от данного спора Справочнику по детской диететике (Справочник 1980: 403–404), картофель уступает муке в 3,85–4,05 по калорийности и 3,5–6 раз по содержанию белка.

Приведенные Б.Н. Мироновым данные о расхождениях данных Бюро цензов и Министерства сельского хозяйства США на 10–15% в 1960-е годы делают почти бесспорным вывод о том, что данные статистики «не являлись точными, а лишь приблизительно отражали направления изменений и позволяли дать общую сравнительную оценку средних многолетних урожаев и сборов хлебов по регионам». Более того, этот вывод на фоне приведенных расхождений является не пессимистическим, а вполне оптимистическим в отношении дореволюционной статистики.

Скорее в данной дискуссии удивляют методы использования недостоверности данных для возражения оппоненту. Например, сообщается, что количество лошадей на душу населения упало на 28% и поэтому роста расходов зерна на прокорм лошадей не могло быть, но в предыдущем абзаце указывается, что их численность было занижена, как минимум, на 16%, и при этом многократно повторенное замечание С.Н. Нефедова о росте расходов зерна на фураж на каждую лошадь из-за сокращения заготовок сена игнорируется вовсе. В качестве основной (вполне естественной и логичной) причины занижения данных о посевах и урожаях указывается желание спрятаться от налогов, но данные Табл. 1 (см. выше, с. 107) показывают скорее случайный характер расхождений – большие расхождения между данными ЦСК и переписи в деталях (десятки процентов) и ничтожные (2–3 %) по всем хлебам и губерниям в сумме. Учитывая, что более ранние данные заведомо менее точны, чем предреволюционные, а причины ошибок и (и изменения причин) до конца неясны, то сам вывод о росте потребления оказывается производным в первую очередь от оценок роста и веса людей (и снижения смертности), а не от оценок урожаев. У меня создается впечатление, что сам Б. Н. Миронов еще не определился, как анализировать социально-экономические данные в свете произведенной им переоценки точности статистики, и колеблется между поиском новых подходов и критикой оппонента в духе прежней войны чисел.

К той же серии непродуманных доводов относится и тезис, что «на внешний рынок уходил лишь избыток хлеба, которой не находил спроса на внутреннем рынке». Т.е. безусловно верно то, что на внутреннем рынке не было платежеспособного спроса, но отсюда никак не следует, что этот хлеб был избыточным для населения России. Беднейшая часть крестьянства, именно та часть населения, которая более всего недоедала, сама могла получить деньги для уплаты налогов, лишь торгуя тем же хлебом, вынутым изо ртов голодных детей. Кроме того, на экспорт шла в основном пшеница, слишком дорогая для российской бедноты и специально производимая в количествах, превосходящих спрос на внутреннем рынке (в среднем экспортировалось от 1/3 до 1/2 ее чистого сбора).

На наш взгляд, к числу основных проблем, которые вызвали данный спор относится не только неточная статистика урожаев, но также и недостаточное разделение уровня жизни и потребления зерна на душу населения. Точнее, С. А. Нефедов в своей статье достаточно четко выделяет действие мыла и карболки от количества хлеба, но не объясняет как  мыло и карболка могли повлиять на рост призывников и их индекс массы тела. Б. Н. Миронов, не являющийся приверженцем теории структурно-демографических циклов, вообще не задается целью разложить разные аспекты уровня жизни крестьян по разным полочкам.

Как нам представляется, само разделение уровня жизни (и еще отдельно ВВП на душу населения) и потребления калорий на душу населения необходимо различать всюду, где это возможно. Рост урожаев был бы невозможен без технического и организационного прогресса, причем в данном случае речь идет прежде всего об усвоении опыта Западной Европы. Однако ни усвоение чужого опыта, ни собственные технические достижения не могут и не могли замкнуться в области техники земледелия, технический и организационный прогресс не мог вести только к росту производства зерна и потребляемых с этим зерном калорий. Вместе с передовыми технологиями земледелия и скотоводства в РоссиюРРоо пришло множество других нововведений, которые улучшали жизнь людей, независимо от количества съедаемого хлеба.

В то же само потребление хлеба зависело не только от суммарных урожаев, которые росли по мере прогресса в сельскохозяйственного производстве, но и от степени заполнения растущей экологической (технологической) ниши К, т.е. попросту отношения фактического населения (N) к максимально возможному (К). На ранних «мальтузианских» стадиях истории, когда скорость технического прогресса была относительно невелика, рост населения вел к растущему заполнению экологической ниши (N/K à 1) и одновременному падению душевого потребления хлеба и уровня жизни у большей части населения страны в конце цикла.

В 19 веке, особенно в его первой половине, в Западной Европе рост уровня жизни (включая качество медицинской помощи) мог сочетаться с низким и даже сокращающимся количеством калорий на душу населения. Когда это сокращение становилось явным, то недоедание могло переходить в элементарный голод, т.е. процесс превращался в полноценный демографический цикл. Наоборот, когда из-за сокращения рождаемости, импорта зерна, заметного прогресса в сельском хозяйстве и т.д. происходил рост (всех основных аспектов) уровня жизни населения, включая количество и качество питания, то это означало выход из мальтузианской ловушки, в том числе улучшение биометрических показателей (акселерацию).

Аналитическое описание данного процесса несколько выходит за рамки спора, но, тем не менее, считаем полезным его привести хотя бы в самом кратком виде. На наш взгляд, представленные ниже формулы наглядно показывают, что большие расхождения между душевым потреблением калорий и другими аспектами уровня жизни, а также между успехом модернизации, подъемом уровня жизни, ростом ВВП, социальным прогрессом и т.д., с одной стороны, и голодом, конфликтами, социальными катаклизмами, мальтузианским кризисом и смутой, с другой стороны, были свойственны не только России.

В основе рассматриваемого подхода лежит известный закон убывающего плодородия почв. В силу этого закона обеспечение даже минимального ВВП на душу каждого следующего человека требует все больших затрат, независимо от того, поселяется он на тех же землях или занимает новую землю с худшими условиями. Однако при этом дополнительный труд или сделанные нововведения не только обеспечивают его минимальное жизнеобеспечение, но и создают новые блага. Или, наоборот, дополнительный труд или сделанные нововведения не только создают новые блага, но и обеспечивают жизнеобеспечение большего количества людей. Иными словами при увеличении экологической ниши К на 1 (например, от i до i+1) производится дополнительный продукт  ΔP = mф + f1(i) + f2 (i). Однако, так как дополнительный продукт f1(K) используется для обеспечения повышения плотности населения или освоения худших земель, то суммарное ВВП (G) увеличивается на величину ΔG = mф + f2 (i).

Это весьма общее утверждение для анализа конкретных ситуаций требует некоторых примечаний, дополнений и упрощений. Перечислим их без развернутых комментариев.

·       K реально характеризует не емкость земли, а масимально возможную плотность населения. Они не различимы лишь для всего Земного шара.

·       Рост производимого продукта на душу населения может обеспечиваться не только увеличением технического (технологического) уровня, но и просто увеличением объема труда, прежде всего продолжительности рабочего дня.

·       Величина P не отвечает никакой экономической категории, так как при ее вычислении производится суммирование конечного потребления с промежуточными продуктами. Если описывать экономический смысл второго члена в этих формулах, то его можно выразить формулой типа ∑f1(i)/K = m – m0, где  m0 - минимально необходимый продукт на душу населения при минимальном населении Земли; m - затраты, которые нужны для производства того же продукта m0  на душу населения при народонаселении K.

·       Все эти замечания очевидным образом указывают, что приведенные выражения не могут претендовать на высокую количественную точность, поэтому для упрощения дальнейших рассуждений будем использовать линейные зависимости  f1(i) = b1 i  и  f2 (i) = b2 i .

Оценим зависимость ВВП на душу населения от K и степени заполнения ниши (N/K). Если фактическое народонаселение Земли N меньше максимального возможного K, то естественно, и суммарный продукт меньше предельного возможного GK. Для оценки фактического значения G мы сделаем еще одно допущение и примем, что остаток продукта, не используемый для покрытия разности m – m0  используется для увеличения конечного продукта (ВВП), тогда суммарный ВВП составит:

              P = m0 N + 0.5 b1 K N + 0.5 b2 K N 

             G = m0 N + 0.5 b2 K N ,

или в расчете на душу населения:

              p = m0 + 0.5 (b1 + b2) K

              g = m0 + 0.5 b1 (K-N) + 0.5 b2 K = m0 + 0.5 (b1 + b2) K – 0.5 b1 N.

Последняя формула показывает, что максимальное количество людей K, которое может прокормиться на Земле в данный момент, можно использовать для оценки технического (технологического, организационного) уровня развития - T = 0.5 (b1 + b2) K.

Кроме того, с помощью этой формулы можно оценить приблизительные пределы колебаний значения ВВП на душу населения при уровне развития T. При максимально возможном населении, в моменты демографических кризисов gmin ≈ m0 + 0.5 b2 K, а при малом населении N → 0 ВВП на душу населения gmax → m0 + T. В предреволюционной России численность населения приближалась к предельно возможной, поэтому уровень большей части крестьянства был лишь немногим  выше, чем  m0 + 0.5 b2 K, а у беднейшей  - находился на этом уровне или даже ниже (здесь мы для упрощения рассуждений пренебрегли важными отличиями ВВП на душу населения от уровня жизни).

Для сопоставления минимального уровня жизни дикарей m0 и «прогрессивного минимального значения» m0 + 0.5 b2 K, оценим, насколько велико соотношение b1/b2, т.е. как много получает бедный человек от роста экологической ниши. Иначе, насколько улучшается жизнь бедного человека, если технический прогресс позволил стране с той же земли прокормить миллионы новых ртов.

Для этого воспользуемся системой уравнений (Tsirel 2004):

dN/dt = r N (1 – N/K)

dK/dt = a NK,

где r – максимальная скорость роста населения в благоприятных условиях, 1/ год (для России на рубеже 19 и 20 веков можно принять r = 0,025-0,03), а – коэффициент, характеризующий склонность людей к изобретальству полезных нововведений, приблизительно а = 6-7 ∙ 10-12 (чел ∙ год)-1.

Разложим K в ряд по N: K ≈ N + α N2 + … Тогда зависимость g от N примет вид:

g = m0 + 0.5 α (b1 + b2) N2 + 0.5 b2 N

Для вычислений использовались оценки различные оценки населения (McEvedy, Jones 1978; Biraben 2003; Cartier 2002; Maddison 2001 и др.) и различные оценки среднего ВВП на душу населения (McEvedy, Jones 1978; Maddison 2001; Bairoch 1993;  Nordhaus 1997; DeLong, J. B. 1998 и др.), причем данные сочетались между собой разнообразными  способами. Несмотря на существенные расхождения (m0 = 90..400$; N в 1 г. н.э. = 150..350 млн. чел. и т. д.) кривые хорошо описываются квадратичными зависимостями, и расхождения оценок b1 и b2 не столь велики, как можно было бы ожидать. В среднем b1 =(25±7)∙10-7 и b2 = (3,8±1,2)∙10-7  1990$/чел2; соответственно,  b2 / b1  0,1- 0,15.

Из последнего соотношения следует, что рядовому человеку от гигантского роста экологической ниши человечества достается очень немного. Даже в конце 19 века перенаселение грозило бедным людям почти той же нищетой и  почти тем же голодом, что их далеким предшественникам, которым выпало жить в последние десятилетия демографических циклов (о чем и писал Мальтус).

Таким образом не только Россия, но также большая часть стран Европы прошли через достаточно длительный период,  когда:

·       K (предельно возможное население страны) быстро росло за счет сельскохозяйственного и ремесленно-промышленного, транспортного и организационного прогресса.

·       Отношение N/K находилось на высоком уровне, близком к 1, и либо медленно сокращалось, либо длительное время не имело устойчивой тенденции роста и спада.

·       В среднем (за исключение лет кризисов и неурожаев) происходил некоторый рост жизненного уровня населения, но главным образом за счет b2K, а не за счет b1(K-N).

·       При это существенно увеличивалось потребление городских изделий, питание становилось более разнообразным, происходило улучшение медицинского обслуживания и санитарно-гигиени­ческих условий уровня (которое вело к сокращению заболеваемости и  росту продолжительности жизни) и т.д.

·       Однако среднее (медианное) потребление калорий на человека росло очень медленно, а в неурожайные и прочие неудачные годы  вовсе не росло или даже сокращалось, приближаясь к уровню откровенного недоедания.

Этот перечень был написан много раньше дискуссии Б. Н. Миронова и С. А. Нефедова, и относился не к России, а ко всей Европе[1], тем не менее он оказался весьма уместен для комментирования данного спора.

Далее в том тексте отмечалось, что для выхода из мальтузианской ловушки, спасения от смут и голода одного прогресса в сельском хозяйстве было недостаточно, нужны были дополнительные условия, прежде всего, рост промышленного производства (который даже в 19 веке уже мог достигать значения r или даже превосходить его) и импорт продовольствия за счет экспорта промышленных изделий; колонизация новых земель; снижение рождаемости.

Так как из всего перечня в предреволюционной  России в полной мере присутствовала лишь колонизация новой земли, да и то лучшие земли уже заканчивались, снижение рождаемости шло медленно, а промышленная продукция, наоборот ввозилась в обмен на экспорт столь необходимого зерна, то «срыв» модернизации был вполне вероятен.

В описанной выше схеме подчеркивалось, что калорийность питания и и потребление непродовольственных товаров могли расти совершенно разными темпами. Однако в критических ситуациях корреляция между объемами того и другого видов потребления могла вообще отсутствовать. Например, во время и после мировых войн люди могли жить в городских условиях, пользоваться многими благами европейской цивилизации и при этом откровенно недоедать, а, крестьяне, продающие им хлеб, наоборот, питаться от пуза, но проживать в избе в антисанитарных (по меркам ХХ века) условиях. Ну и чей уровень жизни был выше? И у кого дети имели больший рост?

Российская деревня второй половины XIX века, как нам представляется, в некоторых смыслах может быть поставлена в тот же ряд особых случаев, как условия предыдущего примера. С одной стороны, только в XIX веке российская деревня начинает выходить из средневековых условий жизни (см, например, Милов 1998) – наконец пятистенка (двухкомнатное помещение) становится нормой, труба на крыше сменяет отопление по черному, к началу XX века половина взрослых мужчин обретает минимальные навыки грамотности, появляются пресловутые мыло и карболка, приемы сельского хозяйства, не менявшаяся веками, наконец, претерпевают хотя бы минимальные изменения и т.д. И, главное, начинает уходить странный (по-видимому, идущий от крепостного права) обычай сверхраннего прикорма младенцев. Но в то же время очень многое почти не меняется или меняется в очень медленном темпе – трудовая этика, о которой пишет Б.С. Миронов (Миронов 2003), приверженность к общинному землевладению, нежелание полностью переезжать в город или пользоваться контрацептивами. Это нетривиальное сочетание традиционализма, медленных и быстрых перемен имело множество разных последствий, в том числе демографических, главным из которых был очень быстрый рост населения при сохранении понижающейся, но по-прежнему исключительно высокой детской смертности. Всю эту совокупность (пока мы еще не касались идеологических и политических аспектов) очень сложно оценить каким-либо одним показателем уровня жизни. На взгляд С. А. Нефедова наиболее подобающим числом является потребление хлеба (калорий) на душу населения, на взгляд Б. С. Миронова – средний рост и индекс массы тела.

Как нам представляется, ни то, ни другое не может описать реальное положение дел. Оценки урожаев, как мы видели, имеют большую погрешность. Удовлетворительные средние значения индекса массы тела новобранцев и увеличение среднего роста населения (даже если данные не содержат погрешностей) говорят лишь о том, что в среднем питание людей находилось в пределах нормы, но отнюдь не отрицают того, что отдельные области и слои населения могли крепко недоедать, а все продовольственное благополучие живущей в долг страны висело на ниточке, которая могла оборваться во время войн, климатических флуктуаций и внутренних катаклизмов. Если отношение N/К близко по стране к 1, то в некоторых областях оно ниже единицы, и во время катаклизмов и войн область недоедания резко расширяется, хотя бы из-за расстройства системы снабжения.

Также нельзя забывать о том, что даже при снижении смертности, в начале XX века, до возраста призывника доживала только половина родившихся, причем процент умерших в детском и подростковом возрасте резко различался по губерниям и периодам времени. Естественно, что доживали до взрослого состояния, как правило, наиболее здоровые люди. С другой стороны, улучшение санитарно-гигиенических и эпидемиологических условий и отмирание варварского обычая  раннего прикорма увеличивало долю выживших и обеспечивало всем выжившим лучшие условия физического развития. С третьей стороны, живущее в наиболее современных условиях наиболее грамотное население получало более сбалансированное питание и лучшую медицинскую помощь и, соответственно, лучший биологический статус. С четвертой стороны, наоборот, жители наименее населенных губерний в большей степени занимались охотой, рыболовством и собирательством и также имели более сбалансированное питание, чем в перенаселенных аграрных губерниях, а меньшая плотность населения и более холодные зимы способствовали меньшему распространению заразных болезней. Ну и как в этом море этих разнонаправленных факторов при весьма низком качестве статистики, о котором пишет Б. С. Миронов, найти правильную цепочку причинно-следственных связей и однозначно оценить уровень жизни населения?

Важнейшим ориентиром (несмотря на огромную роль случайности в любой критической ситуации) являются печальные обстоятельства 1905, 1917 годов и других революционных лет. Если жизнь крестьянства улучшалась, промышленность развивалась, качество управления страной росло, общественность получало больше прав и т. д. то почему в стране случилось две или даже три (по принятой в СССР системе счета) революции? Что привело к краху успешно развивавшейся страны? Ответ Б. Н. Миронова, высказанный в его ставшем знаменитым двухтомнике, «недостаток у двух последних императоров и общественности терпимости, мудрости и дальновидности привел к революции, погубившей в пучине многие достижения двухвековой модернизации» (Миронов 2003, 270), вряд ли что-либо объясняет. И в последней реплике, озаглавленной «Ленин жил, Ленин жив, но вряд ли будет жить» также нет объяснения, альтернативного ленинскому. А рассуждения про аграрное перенаселение на пути к приведенному выше выводу (Миронов 2003, 268) указывают какую-то не описанную в деталях интерпретацию мальтузианского подхода. Более понятна и логична позиция С. А. Нефедова, однако указания его оппонента на рост биологического статуса и проблематичность сельскохозяйственной статистики заставляют усомниться в достаточной обоснованности его выводов.

Структурно-демографическая теория допускает кроме народных восстаний еще один тип падения государства («брейкдауна»), вызванного внутриэлитным конфликтом. Февральская революция явно имела черты внутриэлитного конфликта и даже описывалась многими ее участниками именно такими красками, но тем не менее, на наш взгляд, вряд ли подходит под это определение. Традиционная теория модернизации (даже в ее марксистском изводе) более уместна для данного случая, ибо шел переход от одного (традиционалистского, наследственного) типа элиты к другому (современному, экономическому, меритократическому). Кстати, весьма характерно, что ни один из многочисленных заговоров против Николая II не был доведен даже до начала практической реализация, и лишь стихийный голодный бунт в Петрограде сумел разрешить конфликт элит (Мельгунов 2007).

Как нам представляется, более уместно описание причин революции не в просчетах двух монархов и общественности (вся русская мысль дружно шла не в ногу?) и не в нехватке зерна, хотя и то и другое обстоятельства сыграли важную роль. От февральской революции до победы Антанты оставалось всего 1,5 года (а если бы Россия не вышла из войны, то вероятно, не более года), но трехсотлетняя монархия не смогла продержаться такую малость! Кстати, примерно об этом же пишет Н. С. Розов в своем комментарии к второй реплике С. А. Нефедова.

На поверхности лежит резкое несовпадение представлений царской семьи и всей правящей верхушки, поддерживаемых разоряющимся дворянством, с одной стороны, и новых меритократических элит (интеллигенции, буржуазии, либеральной части дворянства) о темпах сближения с конституционными монархиями Запада. Не только кадеты, но также октябристы,  и даже «прогрессивные националисты» хотели видеть в России конституционное национальное государство. Императорская верхушка, не желая принимать неизбежность перемен, отступала мелкими шашками, сражаясь за слово «самодержавный» и незыблемость сословных привилегий (Соловьев 1990). Страшная кончина Александра II, действительно изменившего Россию, казалась верным признаком опасности любых перемен. Идеи «подморозить Россию» без планов и программ, положиться на льстивых прорицателей и старцев, на слабую надежды саморазложения запада, на волшебное возвращение былых времен, на что угодно, лишь бы ничего не менять, были в большой моде при царском дворе.

Но времена менялись, вооружение армии требовало все больших затрат и все более развитой промышленности и все большего разрастания «язвы пролетариата», поэтому, несмотря на субъективное желание царской семьи ничего не менять, изменения шли и достаточно быстро. И де-факто различия между престолом и статусной общественностью заключались не в выборе направления движения, а лишь в представлениях об оптимальной скорости продвижения по одной же дороге в одну и ту же сторону. Однако и этого различия хватило для того, чтобы февральская революция смела и самодержавие, и всей строй монархической России. И не нашлось сколько-нибудь влиятельных политических сил, готовых защищать если не Николая II, то хотя бы саму трехвековую династию. Утверждается, что даже Синод уже через несколько дней после отречения Николая повелел заканчивать литургию словами « Временному Правительству многая лета» (Шавельский 1934, Ардов 2006).

Однако не это противоречие сломало дореволюционную Россию. На другом полюсе русского общества шло движение совсем в иную сторону. Реформа Столыпина, имевшая целью ликвидацию общинного земле­владения, ввести частную собственность на землю, наталкивалась на встречное желание устроить всеобщий черный передел по китайскому образцу, столь же радикально расходящийся с прошлым России, что и столыпинские преобразования. И чем ближе к центру России, тем меньше уважалась собственность, и тем с большей охотой крестьяне жгли усадьбы и ждали не выделения отрубов, а черного передела. 

Но как же получилось, что конкурирующие между собой элиты шагали в одну сторону,  а народ и народническая интеллигентская контрэлита в другую? Первая и очевидная причина – уже обсуждавшееся перенаселение. Но на аграрное перенаселение крестьянин может реагировать по-разному – во-первых, переехать в город и стать наемным рабочим, во-вторых, использовать более эффективные методы земледелия и стараться выжать из своего клочка земли (кстати, весьма немалого по европейским и, тем более, по китайским нормам) как можно больший урожай, и, наконец, в-третьих, не обращая внимания на право собственности, делить и переделивать все сельскохозяйственные земли по справедливости, т.е. поровну.

Почему основным выбором стал именно третий путь? Из-за исконного русского стремления к справедливости, многократно описанного классиками русской литературы? На наш взгляд, корни такого выбора и такого понимания  справедливости заключались прежде всего в проводившейся не один век политике династии и помещиков. Для сохранения числа налогоплательщиков и крепостных, чтобы не исключить более слабых и ограничить более сильных искусственно веками насаждалась передельная община, практически не имевшая корней[2] в русской истории. Наконец в 19 веке политика правительства достигла своей цели – уравнительные переделы земли из навязанного извне правила превратились в моральную норму, более того, стали едва ли не стержнем народных представлений о справедливости[3]. Но успех пришел слишком поздно, именно тогда, когда правительство успело передумать и стало ограничивать навязанные ими же переделы сперва 12-летним интервалами, а в ходе «столыпинской» реформы и вовсе пыталось их ликвидировать. Обратный путь оказался очень сложен, 12-летний срок между переделами земли  крестьяне приняли[4], а переход к частному владению землей вызвал протест у большей части крестьянства[5] центральной России как моральный недопустимый. В дополнение к предыдущему замечанию нельзя не добавить, что и относительно медленный темп урбанизации (по сравнению с ростом земельного голода) во многом объяснялся именно действиями правительства, смертельно боявшегося «язвы пролетариата». 

Но даже моральный императив навязанной правительством формы землевладения не объясняет, почему желание крестьян получить бесплатно всю землю из несбыточной мечты превратилось в лозунг дня, почему право собственности и весь традиционный порядок (для поддержки которого и вводились переделы) потеряли авторитет. Как правило, в ответ на этот вопрос говорят о том, освобождение крестьян случилось через век после дворянской вольности, и крестьяне перестали признавать власть помещиков, продолжая надеяться лишь на царя. Возможно, такая интерпретация хорошо описывала  ситуацию 1861 года, но никак не 1917 года, когда свержение царя и даже бессудный расстрел царской семьи оставили холодными все население России, и в том числе якобы монархически настроенных крестьян.

Ответ на этот вопрос, как нам кажется, может быть только один – в глазах крестьянского населения России (а также рабочих и левой интеллигенции) и государственный строй и освящающая его православная церковь потеряли авторитет, образно говоря, из знаменитой уваровской формулы выпали два члена - романовское самодержавие и огосударствленное православие. Не только земля помещиков и малоизвестные крестьянам российские законы, но также власть и жизнь царя и даже христианское причастие потеряли ценность. Империя утратила легитимность («мандат Неба»). 

Обсуждая причины потери легитимности, мы становимся на путь догадок. Отметим сразу, что такие настроения охватили не только крестьян, но и рабочих. Например, весьма ярко расхождение понятий о справедливости проявилось в неприятии рабочими самой возможности получать большие прибыли от военных поставок (Поликарпов 2008). А вслед за правом получать прибыли основания  потеряла и сама частная собственность, полузаконные секвестры (напоминающие национализацию) были одобрены рабочими, и они ожидали продолжения (которое и случилось после октября 1917 года).

Самое расхожее объяснение заключается в действенности агитации народников, эсеров и социал-демократов. Или жидомасонов, увидевших смуту в русской душе и совративших ее. Но это было бы слишком просто. В любом случае революционеры русского, еврейского или иного происхождения никак не тянут на змеев-искусителей.  Народнические мотивы появились на самых ранних этапах русского освободительного движения, народники скорее следовали крестьянским представлениям, в свою очередь порожденным царской администрации, чем навязывали крестьянам свои взгляды. Они лишь пытались придать крестьянским представлениям рациональную форму и радикализировать их. Причем первое хождение в народ в 70-ых годах 19 века было малоуспешно или совсем безуспешно. Успех к радикальным агитаторам пришел тогда, когда сами «народные массы» стали жечь, грабить и делить, а агитаторам оставалось лишь подливать масло в огонь и давать санкцию на бунт с помощью непонятных слов и печатных прокламаций.

Поэтому, на наш взгляд, искать причины делегитимации власти и веры надо в настроениях самих рабочих и крестьян. Наша версия заключается в том, что безземелье совпало с несостоявшейся, но ожидаемой реформацией. Слово «реформация» в предыдущем предложении  имеет почти в точности тот же смысл, что и европейская Реформация в любом учебнике истории – переход от христианско-языческого двоеверия к рациональной вере, от суеверия к религии, от обряда к проповеди. Трудно доказать, что русские не потеряли интерес к религии, и что действительно людям требовалась настоящая вера. Социологических опросов тогда не проводилось, а самые яркие единичные примеры позволяют сделать любые выводы. Тем более, что внешние проявления, на первый взгляд, свидетельствуют, скорее, о массовой индифферентности к религии – нехождение к причастию, безразличная реакция на казнь царя, весьма вялый протест против закрытия храмов и разнузданной антирелигиозной агитации.  Для сравнения представьте себе, чем в любой мусульманской стране (или даже в католической Польше) новая власть закрыла мечети (костелы) и распространяет богохульные брошюры Е. Ярославского – ну и сколько дней такая власть могла бы продержаться?

Перечислю ряд косвенных аргументов в пользу моего предположения. Во-первых, массовая вера горожан в марксистскую квазирелигию в довоенные ходы и большей части всего народа в послевоенные годы указывают, что религиозные чувства в народе не угасли, только церковь не могла их удовлетворить. Но все же это слишком косвенный аргумент, ибо настроения народа меняются, и послереволюционные, и тем более послевоенные настроения не позволяют уверенно судить о дореволюционных. Второй аргумент – это резкий рост числа сект и массовое распространение староверия, сектантства и протестантизма в предреволюционные годы. Оценка 25 миллионов староверов и сектантов, звучавшая в Государственной Думе, наверняка завышена, но 10-15 миллионов могут быть вполне справедливой оценкой (Никольский 1985, Юзов 1881). Успех проповедей Иоанна Кронштадтского показывает готовность людей тех лет (вроде бы индифферентных к религии), слушать любое живое слово о Боге и спасении.

Третьим аргументом  нам послужит неожиданная статистика, приведенная в книге Б. Н. Миронова, «процент зарегистрированных вне­брачных детей у православных снижался: он составил в 1859—1863 гг. 3.4, в 1870 г. — 3.0, в 1885 г. — 2.7, а в 1910 г. — 2.3. Итак, получается, что по мере модернизации, урбанизации и индустриализации происходило относи­тельное уменьшение числа внебрачных детей среди православных женщин, в то время как у старообрядцев, католиков, протестантов и иудеев оно увеличивалось» (Миронов 2003, Т.1, 203-204). Сам Б.Н. Миронов объясняет это распространением контрацепции и абортов.  Не отрицая полностью их роль, мы все-таки не можем согласиться с тем, что католики существенно менее сурово, чем православные осуждали внебрачные рождения, а контрацепция среди православных приобрела столь широкое распространение, что смогла переломить тенденцию. В совокупности с известным фактом увеличения строгости нравов в России в XIX веке по сравнению с XVIII веком данная статистика, на наш взгляд свидетельствует о сохранении или даже усилении осознания греховности прелюбодеяния, несмотря на растущее отчуждение от официальной церкви.

Конечно, не надо полагать, что стремление к реформации (как в России, так и в Германии на 4 века раньше) имело сугубо духовные идеальные мотивы. Далекие от нужд крестьян, потакающие помещикам и состоятельным прихожанам, нередко пьющие и корыстные, состоявшие на правительственной службе чиновники духовного ведомства могли вызывать отталкивание и у людей, весьма далеких от религиозных запросов. Но даже суеверные атеисты (как и многие из нас) все равно искали духовных учителей, которые помогли бы им найти свой путь в непонятном и меняющемся мире, и редко находили их в среди священнослужителей государственной церкви.

На разлитое в воздухе стремление к реформации указывает также движение с другой стороны. И руководители церкви и общественность, не читавшие моих рассуждений, чувствовали необходимость если не Реформации или Возрождения с прописных букв, то по крайней мере  реформирования со строчной буквы. Деятельность церковного начальства привела к восстановлению патриаршества и ряду других изменений в церковной жизни. В результате религиозного брожения в российском обществе «открылся ряд "Религиозно-философских обществ": в Москве, в Петербурге, в Киеве. В этих обществах происходили оживленные прения на самые жгучие религиозно-философские, религиозно-культурные, религиозно-общественные темы» (Бердяев 1989). Однако общий итог религиозного брожения[6] был очень скуден – в итоге родились лишь заумная софиология и сервильное обновленчество. В общем, еще не было ни Уиклифа, ни Гуса, когда были уже нужны Лютер и Кальвин.

И, тем не менее, несмотря на потоки крови, огромные разрушения и утраты, новую религию нельзя признать полностью неуспешной. С новой религией и российской народ в границах прежней империи, и его асабиййа (если есть смысл о ней говорить) и даже сама уваровская формула уцелели и обрели новую инкарнацию и новую славу. Хотя век ее был недолог, причины ее падения принадлежат иной истории. Однако мы все держим в уме именно эту историю, из-за чего с такой страстью спорим о причинах революции, произошедшей почти 100 лет.

 

В заключении своего комментария попытаюсь разделить причины революции на пять основных уровней. 

 

Первый уровень – это отмеченный Б. Н. Мироновым о «недостаток у двух последних императоров и общественности терпимости, мудрости и дальновидности». Действительно, и «нетерпение» революционеров (и даже левых кадетов), с одной стороны, и чрезмерная осторожность двух последних императоров и их окружения, с другой, совокупно весьма способствовали приближению кризиса. Из их действий (и/или бездействия) самые тяжкие последствия имело решение о вступлении России в 1 мировую войну (или даже о развязывании этой войны), фатальный результат которой так точно предсказал П. Н. Дурново (Дурново 1922). Но не стоит их слишком винить в этом – если не рассматривать историю в духе модной ныне конспирологии, то остается признать, что основные участники драмы не разыграли за деньги роли в чужом спектакле, а действовали в рамках своих представлений о должном (и/или выгодном), и маловероятно, что они могли поступить иначе.

Впрочем, начало войны можно было разве что оттянуть, отменить ее вовсе вряд ли было возможно. Кризисы, каждый из которых был способен втянуть Европу в мировую войну, возникали едва ли не ежегодно. А широкое использование правящим классом России националистической риторики, понемногу заменявшей традиционно-имперскую, в сочетании с откровенно империалистической политикой других великих держав, особенно Германии, опоздавшей к разделу мирового пирога, и союзническими обязательствами России, отягощенными долговыми расписками, почти не оставляло России шансов остаться вне мировой войны. Встречающиеся во многих книгах надежды на то, что в какой-то иной более поздний момент Россия (СССР) окажется лучше готова к войне, чем в 1914 и 1941 гг., неявно исходят из странного предположения, что остальные державы застынут в бездействии, пока Россия (СССР) достигнет наилучшей формы.

 

Второй уровень -  это сомнительные перспективы России безболезненно выйти из мальтуазианской ловушки. Как указывалось выше, это была проблема не только России. но и многих других стран Европы. Российские преимущества в соревновании роста количества доступного зерна с ростом населения состояли в огромной еще не полностью освоенной территории страны и возможности в критических ситуациях сокращать экспорт хлебов. Но и российские проблемы были не меньше – склонность населения к экстенсивному способу хозяйствования, исчерпывание неосвоенных плодородных земель, начинающийся (или уже развивающийся) экологический кризис в Черноземной полосе, очень медленный спад рождаемости, отставание роста урожайности зерновых от роста населения, сокращение количества лугов для выпаса скота, большая неравномерность обеспеченности хлебом разных губерний, резкие колебания урожаев от года к году. Независимо от того, росло или сокращалось потребление хлеба на душу населения  в начале XX века, с одной стороны, общий уровень жизни населения безусловно в среднем поднимался (рост грамотности, уровня медицинской помощи, усвоение гигиенических навыков [пресловутые мыло и карболка], снижение смертности, увеличение потребления мяса и овощей и т.д.), а, с другой стороны,  расстояние от порога голода оставалось очень малым. И относительные небольшие расхождения в данных между двумя оппонентами не в состояния изменить неопределенный прогноз ни на положительный, ни на отрицательный. 

 

Третий уровень – описанное выше растущее расхождение в представлениях о будущем России между «единственным европейцем» в казенном мундире и западником в «цивильном костюме» с одной стороны, и крестьянином в армяке и интеллигентом в толстовке с другой. Манифест 17 Октября, Государственная Дума со сложной системой выборов по куриям, столыпинская реформа и многие другие начинания царской власти – от послаблений евреям и «кухаркиным детям» до поддержки погромщиков пытались преодолеть расхождения, но тщетно. Расхождения становились все больше, а если между сторонами и вырисовывались какие-то точки соприкосновения, но эти редкие компромиссы заключались не в подконтрольных власти  зубатовских профсоюзах или Союзе русского народа, а в совещаниях трудовиков и левых фракций Думы, на съездах и собраниях социал-демократов и социал-революционеров. В итоге царская власть не справилась ни в феврале с легальной оппозицией, ни летом и осенью с поджигателями усадеб и делителями земель и фабрик на китайский манер. Вся кропотливая работа по медленному продвижению к правовому государству и «вступлению на путь постепенного ослабления ограничений в правах евреев» не принесла плодов, право собственности было забыто, земля была разделена по едокам, правового государства так и не получилось, а евреи получили равные права одним росчерком пера.

 

Четвертый уровень – это распад самих оснований трехсотлетней истории власти династии Романовых и тысячелетней истории православной церкви, не сумевшей породить собственную реформацию. Если пытаться поставить перелом русской истории в контекст решительных переломов в истории других стран, то он, пожалуй, займет промежуточное место между сменами династий, религиозными реформациями и переходами на другие религии,  с одной стороны, и сменами цивилизаций, с другой. Ибо в 1917 году сменилась династия, социальный строй, религия, идеология, символика, персональный состав элиты, но остались территория, столица, тираническая (близкая к монархической) форма правления, многие российская традиции, включая общее неуважение к закону и коррупцию, основные геополитические интересы, а вскоре восстановился и агитационный исторический нарратив и вместе с ним и значительная часть прежнего пантеона национальных героев.

 

Пятый уровень стоит в стороне от четвертых предыдущих и не может включен в матрешку кризисов, один глубже другого. Россия была империей, а не национальным государством, среди ее населения православные составляли не более 70 %  населения, а собственно русские - от 45 до 55 % (в зависимости от определения этнической принадлежности белорусов и восточных украинцев), и любые потрясения центральной власти не могли не сказаться на целостности империи. В конечном итоге получилось, что среди великих континентальных и морских империй 19 века Россия развалилась одновременно и первой (в 1917 году) и последней (в 1991 году). Но и до кризиса отсутствие внутреннего этнического единства было значительной преградой как для демократизации России, так и для ее превращение в национальное государство.

 

Могла ли Россия благополучно пройти между пятью парами Сцилл и Харибд, обойтись без кровавых потрясений и, сохранив как можно большую часть имперских владений 1913 года, превратиться в правовое государство? Может быть, и могла. История знает сослагательное наклонение, но к сожалению во множественном числе, а не в единственном. И мы не можем уверенно выбрать самую благополучную из несбывшихся историй.

 

 

Библиография

 

Ардов М. 2006.  Мелочи архи..., прото... и просто иерейской жизни. Узелки на память. М.:Собрание.

Бердяев Н. А. 1989.  Русский духовный ренессанс начала XX в. и журнал «Путь» (К десятилетию «Пути») // Типы религиозной мысли в России. Париж: ИМКА-Пресс, 1989. Т. 3. См. http://www.renesans.ru/renaissance/article_05.shtml

Вишневский А. Г. 2006. (Ред.). Демографическая модернизации России. 1900–2000. М.: Новое издательство.

Голотик С.И.. Карпенко С.В, Красовицкая Т.Ю., Минаев В.В. 2003. Россия на рубеже XIX-XX вв. власть, экономика и общество // Новый исторический вестник, 1(19).

Дурново П.Н. 1922. Меморандум. // Красная новь, 1922, № 6.

История крестьянства 1986. История крестьянства в Европе. Т.2. М.: Наука.

Люри Д. И. 1997. Развитие ресурсопользования и экологические кризисы. М.: Дельта.

Мельгунов С.П. 2007. На путях к дворцовому перевороту. М.: Айрис-Пресс.

Милов Л. В. 1998. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М.: РОССПЭН.

Мальтус, Т. Р. 1993. Опыт закона о народонаселении., Антология экономической классики. Т. 2: 5–136. М.: Эконов.

Милюков П. Н. 1905. Государственное хозяйство России в первой четверти XVII века и реформы Петра Великого. СПб.

Миронов Б. Н. 2003. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства: В 2 т. 3-е изд. СПб.: Дм. Буланин. Т. 1, 2.

Нефедов С. А. 2005. Демографически-структурный анализ социально-экономической истории России. Конец XV – начало XX века. Екатеринбург: Уральский гос. горный ун-т.

Никольский Н.М. 1985 История русской церкви. - М.

Пивоваров Ю. 2002. Русская политическая культура и political culture (Общество, власть, Ленин) // Pro et Contra, 7, № 3.

Посадский А.В. 2000. Диалектика общинного и индивидуального на пределе экстенсивного развития (стереотипы сознания и поведения саратовского крестьянства, 1861-1920 гг.) // Социологические исследования. Апрель 2000.  № 4. С. 83-92. 

Поликарпов В. В. 2008. От Цусимы к Февралю. М.: Индрик.

Россия 1991. Россия. Энциклопедический словарь. Л.: Лениздат, 1991 (Санкт-Петербург: Брокгауз и Ефрон, 1898).

Справочник  1980. Справочник по детской диететике. Л.: Медицина.

Соловьев Ю. Б. 1990 Самодержавие и дврянство в в 1907-1914 гг. Л.: Наука.

Чернышев И.В. 1997.  Аграрно-крестьянская политика России за 150 лет. крестьяне об общине накануне 9 ноября 1906 года. К вопросу об общине/ Предисл. П.А. Кудинова. М.

Шавельский Г.И. 1954. Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота. — Нью-Йорк: изд. им. Чехова.

Юзов И.И. 1881. Русские диссиденты – староверы и духовные христиане. СПб.

Bairoch P. 1993. Economics and World History. Chicago, IL: The University of Chicago Press.

Biraben J.-N. 2003. L'évolution du nombre des hommes. Population et sociétés 394: 1−4.

DeLong, J. B. 1998. Estimating World GDP, One Million B.C. – Present (http:// www.j-bradford-delong.net/ TCEH/ 1998_Draft/ World_GDP/ Estimating_World_GDP.html).

Durand J. D. 1974. Historical Estimates of World Population: An Evaluation. Philadelphia, PA: University of Pennsylvania Population Center.

Maddison A. 2001. Monitoring the World Economy: A Millennial Perspective. Paris: OECD.

McEvedy C., Jones R. 1978. Atlas of World Population History. New York, NY: Facts on File.

Nordhaus, W. 1997. Do Real Output and Real Wage Measures Capture Reality?: The History of Light Suggests Not. The Economics of New Goods / Ed. by T. Bresnahan and R. Gordon, pp. 29–66. Chicago: University of Chicago Press.

Takahiko F. 1996. Forecasting Future Population Trends. Tokyo: Nihon-keizai.

Tsirel S. V. 2004. On the Possible Reasons for the Hyperexponential Growth of the Earth Population. Mathematical Modeling of Social and Economic Dynamics / Ed. by M. G. Dmitriev, A. P. Petrov, p. 367–369. Moscow: Russian State Social University.

 

 



[1] США в него не попадают, к началу демографического перехода это была сельская счастливая Аркадия, где было полно земли и рабов.

[2] По данным (История крестьянства 1986, 451) в 16 в. - первой половине 17 в. локальные переделы земли были достаточно многочисленны, однако они за редкими исключениями имели целью лишь выделить минимальный надел наиболее слабым, но отнюдь не поделить все поровну.

[3] «Созданная на рубеже веков источниковая база (два земско-статистических обследования за 1897-1900 гг. и др.) показывает за 40 пореформенных лет мощный рост передельного движения, - главный показатель поиска общиной своего жизнеобеспечения в условиях нехватки земли. Первые переделы сопровождались драками, люди ложились под сохи, в одном случае этот акт повлек 7 убийств (!), власти прибегали к арестам. Повторные переделы шли спокойнее, общинно-передельное владение легализуется, на смену вспышкам борьбы за землю приходит правовой уравнительно-передельный порядок.» (Посадский 2000). Об «оживлении земельно-передельных функций общины, особенно в условиях повышенной миграционной активности сельского населения и размаха долгосрочного отходничества» в царствование Александра III пишут (Голотик и др. 2003) и другие авторы.

[4] По данным (Пивоваров 2002) двенадцатилетние интервалы между глобальными  катаклизмами русской истории начала ХХ века (1893-1905-1917-1929) объясняются именно сроками передела земли.

[5] Впрочем есть данные опросов (Чернышев 1997), говорящие о преобладании негативного отношения к общине, но события лета и осени 1917 года заставляют усомниться в их релевантности.

[6] «Вряд ли можно сказать, что у нас был религиозный ренессанс. Для этого не было достаточно сильной религиозной воли, преображающей жизнь, и не было участия в движении более широких народных слоев» (Бердяев 1989)


| Просмотров: 7223

Ваш комментарий будет первым
RSS комментарии

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.
Пожалуйста зарегистрируйтесь или войдите в ваш аккаунт.

Последнее обновление ( 18.05.2009 )
 
< Пред.   След. >
© 2017