Cliodynamics
Клиодинамика





Locations of visitors to this page

web stats

Скачать статьи

Форум


Причины Революции

Навигация
Главная
Клиодинамика
Статьи
Методология и методы
Конференции
СМИ о клиодинамике
Библиотека
- - - - - - - - - - - - - - -
Причины Русской Революции
База данных
- - - - - - - - - - - - - - -
Ссылки
Помощь
Пользователи
ЖЖ-Клиодинамика
- - - - - - - - - - - - - - -
English
Spanish
Arabic
RSS
Файлы
Форум

 
Главная arrow Библиотека arrow Альманах "Эволюция"
Альманах "Эволюция" Версия в формате PDF 
Написал AK   
24.02.2009
 Готовится к печати  
ЭВОЛЮЦИЯ Под редакцией
Л. Е. Гринина, А. В. Маркова, А. В. Коротаева   evolution1oblozhka.jpg   Москва: URSS, 2009   Альманах «Эволюция» Редакционный совет альманаха: Ю. Е. Березкин, М. Л. Бутовская, С. Гаврилец (США), А. В. Дыбо, К. Ю. Еськов, Н. Н. Иорданский, А. А. Казанков, Р. Карнейро (США), Х. Й. М. Классен (Нидерланды), Э. С. Кульпин, А. Ю. Милитарев, М. В. Мина, А. П. Назаретян, Е. Б. Наймарк, А. Д. Панов, Ж. И. Резникова, Ф. Спир (Нидерланды), Д. Уайт (США), К. Чейз-Данн (США), В. В. Черных. Эволюция / Отв. ред. Л. Е. Гринин, А. В. Марков, А. В. Коротаев. – М.: 2009. – 367 с.  

Этим выпуском начинается серия альманахов с общим названием «Эволюция», вокруг которых планируется объединить исследователей, работающих во всех областях эволюционистики. Известна продуктивность междисциплинарных исследований, и одной из самых плодотворных областей междисциплинарного знания, где могут найти общее поле представители естественных, точных и гуманитарных наук, является исследование эволюции. В рамках альманаха предполагается представить читателям самый широкий спектр тематики и проблематики: от подходов универсального эволюционизма до анализа частных эволюционных закономерностей в развитии живой и неживой природы, общества, культуры, познания, языка и т. п.

В первом разделе альманаха дан общий эскиз универсальной эволюции, ее главных этапов, векторов и тенденций. Второй раздел посвящен проблемам сравнения разных типов макроэволюции, возможностям использования достижений одних областей эволюционистики в других ее областях. В третьем разделе рассказывается о новейших достижениях эволюционной биологии. Темы всех разделов и статей тесно переплетаются между собой, что, по сути, превращает данный выпуск в коллективную монографию, посвященную поиску контуров и инструментов эволюционной мегапарадигмы. Статьи альманаха дают обширную панораму использования различных подходов и концепций в рамках этой зарождающейся общей парадигмы, которая позволит искать новые продуктивные возможности для выявления как черт фундаментального сходства эволюционного развития, так и принципиальных различий между разными типами эволюционной динамики.

 

Альманах будет полезен и тем, кто исследует междисциплинарные макропроблемы, и специалистам, работающим в рамках узких направлений; а также всем, кто в той или иной степени интересуется эволюционными проблемами астрофизики, геологии, биологии, истории, антропологии, лингвистики; желает быть в курсе новейших достижений в естественных, общественных и гуманитарных науках.

 

  Рецензенты: кандидат биологических наук С. А. Боринская, доктор исторических наук Н. Н. Крадин, доктор технических наук С. Ю. Малков.     Оглавление      
Введение. Эволюционная мегапарадигма: возможности, проблемы, перспективы   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .   5
                  I                              Эволюция: векторы, измерения, аспекты  
   
А. П. Назаретян

Мегаэволюция и универсальная история   . . . .

44  
С. В. Цирель Скорость эволюции: пульсирующая, замедляющаяся, ускоряющаяся        . . . . . . . .   62  
А. Д. Панов Наука как явление эволюции        . . . . . . . . . 99
А. Б. Савинов Материалистический эволюционизм и религия: вечная проблема сосуществования    . . . . . . .  129  
     
                  II                             Эволюция: сравнения и параллели    
Н. Н. Иорданский

Факторы эволюционного прогресса           . . . . . .

154
Л. Е. Гринин, А. В. Марков, А. В. Коротаев Ароморфозы в живой природе и обществе:
опыт сравнения биологической и социальной
форм макроэволюции        . . . . . . . . . . . .
    177  
     
Э. Лекявичюс О некоторых аналогиях между эволюцией экосистем и развитием экономики: от А. Смита и Ч. Дарвина до новейших идей        . . . . . . . .      226
Н. В. Вдовина Анализ саморегуляции биологических систем в эволюционном аспекте (на примере организма животных)      . . . . . . . . . . . . . . . . .      260  
А. А. Романчук, О. В. Медведева «Глобальный демографический переход» и его биологические параллели       . . . . . . . . . .    282
     
                  III                           Обзоры, рецензии, научная жизнь  
     
А. В. Марков, Е. Б. Наймарк О некоторых новейших достижениях эволюционной биологии   . . . . . . . . . . .   306
     
Сведения об авторах    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  364
    Введение   Эволюционная мегапарадигма: возможности, проблемы, перспективы   Л. Е. Гринин, А. В. Марков, А. В. Коротаев, А. Д. Панов   Первые научные концепции эволюции природы стали складываться, по крайней мере, еще два века назад, философские же корни эволюционных идей гораздо старше (см., например: Воронцов 1999; Асмус 2001; Чанышев 1976; 2001). Несмотря на длительность традиции, имеется неадекватно мало трудов, в которых эволюция мира исследовалась бы как единый процесс. Пожалуй, еще меньше тех, где систематизированы общие характеристики, законы и механизмы эволюционной динамики, сделан фундаментальный сравнительный анализ разных эволюционирующих объектов и форм эволюции. Даже история общеэволюционных мышления и метода представлена достаточно скудно, а в энциклопедических изданиях понятиям эволюции и истории общеэволюционного подхода уделено обидно мало внимания<!--[if !supportFootnotes]-->[1]<!--[endif]-->. Между тем эволюционный подход (в широком смысле слова) к истории природы и общества остается одним из самых важных и эффективных способов концептуализации и интеграции наших все возрастающих знаний об универсуме (и Мультиверсе)<!--[if !supportFootnotes]-->[2]<!--[endif]-->, обществе и мышлении. По нашему глубокому убеждению, есть опасность, что без таких мегапарадигмальных инструментов, как эволюционный подход, ученые вообще перестанут понимать друг друга. Что же тогда является причиной недостаточного внимания к эволюции и эволюционному учению? Вряд ли только ошибки эволюционистов прошлого, стремящихся все процессы охватить одним вечным эволюционным законом. Такие «перегибы» вполне естественны для начального периода существования многих школ и подходов. Одна из главных причин, как нам кажется, лежит во все углубляющемся противоречии между стремлением к научной глубине, достигаемой узкой специализацией, с одной стороны, и пределом возможностей, отпущенных одному человеку в деле усвоения, охвата и осмысления информации, – с другой. Кроме того, в эволюционных теориях, как, может быть, ни в каких других, остро проявляется общее, вечное и в чем-то усиливающееся противоречие между миром и познающим субъектом, которое можно было бы выразить так: как можно познать бесконечную во всех мыслимых аспектах действительность всегда ограниченными и несовершенными способами и средствами? Чем шире охват познаваемой реальности в одной теоретической системе, тем острее может быть это противоречие. В период неразвитой науки еще можно было надеяться, говоря словами Г. Башляра, на овладение (в смысле познания) реальностью, трактуемой как «вещь», скрытую от человеческого взора броней «явлений» (см.: Башляр 1987: 17–18). Господствующая еще полтора века назад спекулятивная философия исходила из того, что «необходимость в универсальности означает, что во Вселенной имеется сущность, не дозволяющая какие-либо взаимоотношения вне ее самой, что (в противном случае) было бы нарушением ее рациональности. Спекулятивная философия как раз и разыскивает такую сущность» (Уайтхед 1990: 273). Однако сегодня так мыслить уже невозможно. Если правы К. Поппер и Н. Решер (см., например: Popper 1974; Rescher 1978; Решер 2000; см. также: Садовский 2000), что по каждому конкретному научному вопросу в принципе возможно бесконечное (безграничное) число гипотез; если верно, что количество ведущих законов в любой сфере исследования – это открытая система с неопределен­ным числом членов (см.: Гринин 1998: 35–37; Гринин, Коротаев 2009: 45), то каково может быть число возможных гипотез в эволюционных концепциях? Действительно, колоссальные объемы информации и необходимость владеть сложными научными методами, нужными для построения отвечающих современному уровню знаний эволюционных концепций, делают крайне затруднительной работу на эволюционном поле. Однако если бы человеческий разум всегда отступал перед необъятностью проблем познания, то не было бы ни философии, ни науки, ни современной перспективы развития знаний. Сложность задач, трудность их решения стимулируют поиск новых теоретических и экспериментальных средств, среди которых смелые и масштабные гипотезы, теории и методы всегда играли важнейшую роль. Эволюционизм как сквозная теория, охватывающая исторические изменения природы и общества, как метод, пригодный для анализа многих направленных масштабных процессов, будет занимать в этой борьбе человеческого разума одно из самых достойных мест. Итак, в прошлом осталось время, когда философы и мыслители могли охватить одной идеей весь универсум, а эпоха великих универсалистов и энциклопедистов, способных делать великие открытия в самых разных областях знаний, вероятно, никогда не повторится. Однако по-прежнему сохраняется большая потребность в концептуальной организации и объединении наших знаний о мире и тяготение к этому у многих исследователей. Как справедливо замечал Э. Шредингер, стало почти невозможным для одного ума полностью овладеть больше чем какой-либо одной небольшой специальной частью науки, но в то же время кто-то должен
рискнуть взяться за синтез фактов и теорий (Шредингер 1972: 10–11).
То, что потребность найти современные способы анализа различных крупных и длительных процессов остается достаточно сильной и даже возрастает, неудивительно. Глобальный мир (каковым он становится сегодня) нуждается в глобальном знании. Поэтому делаются глобальные прогнозы развития Вселенной, планеты, общества; появляются гигантские базы данных; исследуются тренды и циклы колоссальной длительности и самой разной природы; все заметнее тенденция к междисциплинарности. Однако по-прежнему ощущается нехватка продуктивных мета- и мега-концепций и макрометодов, которые позволяли бы исследовать развитие как отдельных крупных областей природы и общества, так и всего универсума в глобальном временнóм и пространственном масштабах; которые давали бы надежную методику переходов от глобальных уровней к локальным и объективный инструмент для сравнения разных систем по разным параметрам; которые сделали бы возможным выделять в бесконечном потоке изменений и многообразии феноменов общие черты и тенденции, определять иерархию причин, влияющих на ход изменений, на ход развития. Нужны, образно говоря, какие-то гносеологические скрепы, чтобы можно было бы увидеть ход развития природы и общества в его единстве. Не так много научных понятий, которые могли бы играть роль таких скреп. Эволюция – одно из этих немногих. Идея эволюции остается также важной путеводной нитью, позволяющей объединять знания и представления о порядке вещей. Разумеется, не стоит впадать в преувеличение, считая вслед за П. Тейяром де Шарденом (1987), что эволюция есть нечто гораздо большее, чем научная теория, что она есть основное условие, которому должны отныне подчиняться и удовлетворять все теории, гипотезы, системы, если они хотят быть разумными и истинными. Естественно, никакой научный метод не может быть ведущим, ему всегда есть альтернативы; каждый метод и подход имеет ограничения, определенную область применения, достоинства и недостатки, точный учет которых представляет важнейшее методологическое правило, а пренебрежение этим правилом обычно ведет к дискредитации метода (в истории эволюционизма, к сожалению, было много такого рода эпизодов). Однако, с другой стороны, отказ от эволюционного подхода сегодня просто невозможен, поскольку означает отказ от мощного инструмента познания и осмысления масштабных явлений. Этот подход тем более ценен, что эволюционные исследования являются одной из самых плодотворных областей междисциплинарного знания, где могут найти общее поле представители естественных, точных и гуманитарных наук. А отрицать продуктивность междисциплинарных исследований сегодня будут немногие. Хорошо осознавая, что эволюционизм (как и любая другая парадигма) имеет свои ограничения, мы предлагаем искать способы их минимизации, а значит, и способы подъема эволюционных теорий на новый качественный уровень, отвечающий современному состоянию науки. Начало выпуска нового альманаха, в котором планируется объединить людей, работающих на самом широком поле эволюции, – это наш посильный вклад в дело такого поиска. Нам также кажется знаменательным, что этот альманах выходит в год 200-летия со дня рождения Ч. Дарвина.   * * * Одним из наиболее ярких проявлений эволюционного подхода к познанию является универсальный эволюционизм, рассматривающий процесс эволюции как непрерывный и единый процесс – от зарождения Вселенной до современного состояния человечества. Универсальный эволюционизм предполагает, что космический, химический, геологический, биологический и социальный типы макроэволюции имеют генетическую и структурную преемственность (объяснения и примеры такого подхода см., в частности: Назаретян 2004; Панов 2008б; Фесенкова 1994; Christian 2004)<!--[if !supportFootnotes]-->[3]<!--[endif]-->. Важность такого подхода, с одной стороны, максимально широкого, с другой – научно обоснованного, несомненна и велика. Он стремится охватить в едином теоретическом построении все наиболее крупные ступени изменений универсума от Большого взрыва до прогнозов на обозримое будущее, показать, что современное состояние человечества есть результат процесса самоорганизации материи. И все же концептуальные усилия одного исследователя, пусть он обладает колоссальной эрудицией и максимальной научной добросовестностью, имеют естественный предел. Ситуация не меняется радикально, даже если теоретики универсального эволюционизма объединяются в рамках небольших научных школ (см. о них в статье А. П. Назаретяна в настоящем выпуске). Иной уровень объединения усилий эволюционистов на современном этапе развития науки, анализ эволюционных процессов в большем масштабе, чем позволяет одна ее область, требует междисциплинарных подходов, которые могли бы хотя бы минимально обеспечить операционность используемой терминологии, методов и законов. Какие формы и направления работы могут быть перспективными в этом отношении? Одним из них могла бы стать сравнительная эволюционистика (в этом ключе написаны статьи второго раздела настоящего альманаха)<!--[if !supportFootnotes]-->[4]<!--[endif]-->. Однако важно, чтобы такие сравнения не редуцировали одну форму макроэволюции к другой (например, выравнивая всех только по одному «общему знаменателю», скажем, энергии или энтропии [см., например, ниже о подходе Э. Шейсона]). Определение такого минимального общего уровня очень важно, так как оно показывает общие фундаментальные свойства всех форм материи. Однако опасно преувеличивать его возможности для понимания специфики каждого типа макроэволюции и ее движущих сил. Иными словами, работа по объединению инструментария, годящегося для анализа разных типов макроэволюции, не может носить механический характер. В целом необходимо развитие и уточнение общей терминологии, методологии, проблематики и концептуалистики эволюционного подхода. Образно говоря, это значит, что необходимо создание некоего общего поля эволюционистики (в том числе и за счет междисциплинарных исследований), в рамках которого будут проясняться и уточняться общее и особенное в эволюционных подходах, терминологии, принципах; проводиться кроссэволюционные исследования. Чем шире будет это поле и чем разнообразнее окажутся формы интеграции, тем скорее удастся продвинуться в этом направлении. Нам представляется, что это даст новые продуктивные возможности для понимания хода, тенденций, механизмов и особенностей каждого из типов эволюции. На протяжении ряда последних десятилетий немало авторов так или иначе пытались связать разные формы эволюции, однако в целом эволюционизм в каждом из его направлений развивается изолированно. В большинстве случаев исследователи, занимающиеся эволюцией, не только не знают, но даже не представляют, что многие проблемы, над которыми они работают, оказываются уже принципиально решенными в иных областях эволюционистики, а идеи, к которым они независимо приходят, порой могут быть удивительно сходными в отношении характеристик и законов эволюции в неживой и живой природе и в обществе. Авторы ряда статей данного альманаха убедились в этом на собственном опыте, обнаружив, что решения, найденные в одной области, могут быть вполне применимы и в другой<!--[if !supportFootnotes]-->[5]<!--[endif]-->. Эта проблема в ее методологическом и практическом аспектах наиболее полно ставится в статье Л. Е. Гринина, А. В. Маркова и А. В. Коротаева (в настоящем выпуске), где наглядно показывается, как опыт применения идей, появившихся при изучении биологической макроэволюции, в принципе оказывается весьма продуктивным в отношении социальной макроэволюции, равно как и наоборот; при этом намечены контуры общего аналитического инструментария в виде общих для обоих типов макроэволюции правил и законов. Сказанное лишний раз доказывает, что общее поле и значимые элементы для признания общей парадигмы эволюционизма вполне реально имеются. Однако их необходимо развивать. Но прежде всего надо начать объединять усилия, чтобы лучше увидеть, что уже делается в этом направлении. Люди, работающие в мегапарадигме эволюции, должны иметь возможность больше узнать друг о друге, увидеть и понять, кто что делает и как мыслит, обогатиться опытом работы специалистов в разных областях эволюционистики. Лучшим способом для инициации такого процесса всегда была какая-то форма научного издания. Вот почему возникла идея создать междисциплинарный альманах с общим названием «Эволюция». В рамках этого альманаха предполагается печатать статьи, исследующие самые разные формы эволюции. Мы предполагаем самую широкую амплитуду тем как по охвату круга проблем, так и по широте постановки научных задач: от подходов универсального эволюционизма до анализа частных эволюционных закономерностей в развитии живой и неживой природы, общества, культуры, познания, языка, психики и т. п.   * * * Сопоставление разных типов макроэволюции – крайне важная, но, к сожалению, мало разработанная тема, анализ ко­торой убеждает, что между разными типами макроэволюции существуют не только принципиальные и в целом вполне объяснимые различия, но и определенные черты фундаментального сходства. Однако на чем (каких общих моментах, принципах, положениях) может основываться такое единое поле, позволяющее и с точки зрения строгой науки говорить об общих принципах и механизмах развития от галактик до человеческого общества? На наш взгляд, имеется несколько важных аспектов единства. Во-первых, есть некие предельные субстанции, выраженные в устоявшихся понятиях, таких как вещество, материя, энергия, информация, время, которые задают общую шкалу для сравнения (как бы ни расходились их трактовки и в современных физико-космологических концепциях, и в применении к тем или иным сферам универсума и формам материи).
В рамках этого аспекта уже имеются интересные подходы. В частности, можно упомянуть об идеях астрофизика Э. Шейсона, согласно которому имеется положительная связь между сложностью внутренней организации и удельной плотностью энергетического потока; эта связь выражается в отношении количества свободной энергии, проходящей через систему в единицу времени, к единице ее массы (
Chaisson 2001; 2005; 2006). На этой базе Шейсон пытается выделить единые механизмы космофизической, биологической, социальной и даже духовной эволюции. Подробнее о достоинствах и противоречиях этого подхода см. в статье А. П. Назаретяна в настоящем выпуске (см. также: Spier 2005). Во-вторых, при общих базовых категориях должны быть и общие свойства материи, которые угадываются даже при колоссальных качественных различиях в формах организации и развития этих, говоря философским языком, атрибутов универсума. Причем не исключено, что некие общие свойства вещества в какой-то мере были предзаданы уже в исходном (по современным представлениям, сверхплотном) состоянии материи. В дальнейшем исходные общие свойства материи, с одной стороны, приобретают на каждом новом этапе мегаэволюции совершенно особые специфические формы, а с другой – на каждом ее новом этапе появляются и принципиально новые качества, которые, однако, угадываются на каждом предшествующем этапе в качестве потенциальных. В-третьих, имеются общие системно-структурные свойства материи<!--[if !supportFootnotes]-->[6]<!--[endif]-->, определяющие сходство между разными видами макроэволюции. По выражению У. Эшби, «класс систем чудовищно широк» (Эшби 1969: 129), при этом большинство систем состоит «из физических частей: атомов, звезд, переключателей, пружин, костей, нейронов, генов, мышц, газов и т. д.» (Холл, Фейджин 1969: 253; Hall, Fagen 1956). Во многих случаях мы имеем дело с очень сложными системами, также распространенными повсюду (Хакен 2005: 16), причем несомненна тенденция к увеличению этой сложности по мере перехода от одного уровня эволюции к другому. Но в целом принципы функционирования и развития подобных объектов описываются общей теорией систем, а также принципами самоорганизации и перехода от равновесных состояний к неравновесным. Кроме того, как в живой, так и в неживой природе имеет место сложное взаимодействие открытых систем и внешней среды, которое может быть описано в терминах общих принципов, хотя и существенно по-разному проявляющихся в отношении разных типов реальности. В-четвертых, есть основание в определенном смысле говорить об общих законах и правилах эволюции (эволюционных процессов), позволяющих рассматривать мегаэволюционную траекторию как единый процесс, а его отдельные этапы – как разные типы макроэволюции, однако существенно сходные по своим тенденциям и направленности и даже отдельным механизмам. Ниже мы вернемся к тому, в каком смысле следует толковать эти общеэволюционные законы. В-пятых, можно говорить об общих векторах мегаэволюции, а также о некоторых общих причинах и условиях перехода от одного уровня организации универсума к другому<!--[if !supportFootnotes]-->[7]<!--[endif]-->. Существует ряд очень важных и пригодных для анализа любой фазы мегаэволюции категорий (самоорганизация, состояния устойчивости и хаоса, фазовые переходы, бифуркации и т. п.). Некоторые из гипотез о таких общих направлениях эволюции представлены в статьях С. В. Циреля (он рассматривает общие паттерны скорости эволюции) и А. П. Назаретяна. Последний довольно интересно интерпретирует известную, хотя, к сожалению, и не столь широко признанную идею о том, что переход к качественно новым состояниям происходит в «узких местах» (своего рода мостиках эволюции)<!--[if !supportFootnotes]-->[8]<!--[endif]-->. Возможно, что это связано и с такой чертой эволюции, которую можно определить как более высокую интенсивность качественных преобразований в особых (иногда пограничных, периферийных и т. п.) зонах тех или иных сфер<!--[if !supportFootnotes]-->[9]<!--[endif]-->. Назаретян рисует образ «сужения конуса» эволюции на основании
утверждения, что способность к качественной трансформации проявлялась на каждом этапе только у небольшой части соответствующего типа материи: в так называемой «темной материи», составляющей, по современным данным, бóльшую часть метагалактической материи, не сформировались атомы и молекулы; лишь небольшая доля молекулярных структур смогла трансформироваться в органические молекулы; весьма ограниченными оказались условия возникновения живого вещества; только одно из множества биологических семейств оказалось мостиком к социальной эволюции<!--[if !supportFootnotes]-->[10]<!--[endif]-->. Если выразить мысль в гротескной форме, продолжает А. П. Назаретян, то получается, что «на протяжении 13–15 млрд лет мир становился все более “странным”, и наше собственное существование, равно как нынешнее состояние планетарной цивилизации, суть проявления этого “страннеющего” мира
». Однако суждения о том, является ли наш мир «странным», случайным (см., например: Дэвис 1985; 1989: 266 и др.) или, напротив, закономерным, пока остаются резко полярными (см., в частности: Казютинский 1994), поскольку в настоящее время мы имеем конфликт парадигм, равно трудно фальсифицируемых и верифицируемых, не говоря уже о том, что само понятие закономерного не имеет устоявшейся строгости (см. об этом: Гринин, Коротаев 2009: гл. 1). Современные космологические концепции и гипотезы предполагают диаметрально различные идеи. Например, как указывает А. Д. Панов, с одной стороны, в рамках космологической теории «хаотической инфляции» существует не одна вселенная, а практически бесконечное количество, а в рамках физической концепции «ландшафта теории струн» все эти вселенные могут обладать совершенно разной физикой. Следовательно, в одних вселенных жизнь возможна, в других – нет. Поскольку мы появились именно в той из множества вселенных, в которой жизнь оказалась возможной, «мы наблюдаем “правильный” набор параметров – они были “выбраны” случайно – это называется антропным принципом»<!--[if !supportFootnotes]-->[11]<!--[endif]-->. Но, с другой стороны, «надо иметь в виду, что как инфляционная космология и Мультиверс, так и соображения, связанные с “ландшафтом теории струн”, могут не иметь никакого отношения к действительности. Возможно, фундаментальные постоянные имеют такие значения, какие они имеют, просто потому, что в силу еще не известной нам фундаментальной физики они не могли иметь какие-то другие значения» (Панов 2008а: 54–55). Можно определить и другие основания, подтверждающие важные принципиальные, условно говоря, сущностные сходства разных эволюционных форм и процессов, которые угадываются в гигантском количественном и качественном разнообразии универсума, живой природы и социальной жизни<!--[if !supportFootnotes]-->[12]<!--[endif]-->. Но в целом ясно, что можно выделить по меньшей мере пять уровней-аспектов сходства, которые мы формулируем здесь самостоятельно и в своей номенклатуре<!--[if !supportFootnotes]-->[13]<!--[endif]-->: 1) «стартовый», состоящий из минимума общих, возможно, заложенных изначально свойств материи, которые позволяют выделять некий минимальный общий знаменатель (вроде энтропийно-энергетического; способности к самоорганизации) у разных уровней эволюции<!--[if !supportFootnotes]-->[14]<!--[endif]-->; 2) «родственно-иерархический», поскольку очевидно, что каждая новая форма эволюции генетически связана с предыдущей; 3) «приспособления-взаимодействия», поскольку разные уровни организации эволюции, во-первых, должны были «подстраивать» свои параметры под уже существующие у предшествующих форм эволюции, а во-вторых, все формы эволюции сосуществуют и обоюдно или односторонне зависят друг от друга, а следовательно, идет определенного рода «притирка» между ними; 4) «поведенческий», для понимания которого мы должны выделить некий особый (эволюционно-синергетический) аспект анализа, который показывает, что разные формы материи нередко существенно одинаково ведут себя в определенных условиях: приобретают некоторые похожие структуры, поддерживают их или трансформируются в другие; в их процессах можно увидеть сходные фазы, циклы, ритмы, паттерны; словом, если сосредоточиться только на одном этом аспекте, абстрагировавшись от различий в природе и сложности объектов, то можно сформулировать определенные (но весьма общие) принципы «поведения» объектов различных уровней эволюции; 5) аспект «уровневой направленности», который всегда особенно привлекал тех эволюционистов, которые стремились определить эволюцию как переход от менее сложного к более сложному, от менее развитого к более развитому и т. п. Носит ли такая направленность межгалактический или только планетарный (локальный) характер, идет ли такое развитие по кругу, разрушая и создавая космические цивилизации, требуется ли для ее объяснения антропный принцип или нет, но несомненно, что такая направленность имеет место на том отрезке мегаэволюции, о котором нынешняя наука в состоянии высказывать какие-либо осмысленные гипотезы. При этом не исключено, что можно говорить и о росте необратимости эволюции.   * * * Сказанное теперь позволяет перейти к пояснению наших взглядов на то, что мы хотели бы назвать эволюционной мегапарадигмой. Есть точка зрения, что универсальный эволюционизм основывается на научных данных, но сам не вполне является наукой по своему методу, а является своего рода метанаучной дисциплиной<!--[if !supportFootnotes]-->[15]<!--[endif]-->. Действительно, универсальный эволюционизм слишком широк, чтобы быть наукой в точном смысле этого слова. Можно ли его назвать «натурфилософией наших дней» – вопрос дискуссионный, однако в данном случае остающийся за рамками наших рассуждений, поскольку универсальный эволюционизм – лишь одно из ряда направлений в эволюционизме. Круг идей, вокруг которых возник наш альманах, существенно шире. А следовательно, шире должна быть и концептуальная основа. Этой основой мы считаем сам эволюционный подход к процессам природы и общества. Такой подход, по сути, является эволюционной мегапарадигмой. Именно мега-, но не мета-. Полная характеристика этой мегапарадигмы пока еще не может быть дана, поскольку она находится в процессе складывания, точнее, перехода от менее осознанного к более осознанному и концептуально оформленному состоянию. Собственно, одна из главных задач настоящего альманаха, возможно, чрезмерно амбициозная, – способствовать превращению ее в такую. В настоящем Введении мы можем только указать на некоторые ее основные черты. Прежде всего очевидно, что это общая очень крупная парадигма, которая, естественно, при своем применении приобретает специфические особенности в каждом направлении исследования. Но в то же время она имеет, несомненно, нечто общее. Во-первых, можно говорить об общем предмете, каковым в частности будут: общеэволюционные законы, характеристики и принципы; векторы, уровни, ритмы мега-, макроэволюции; сходство «поведения» разных форм материи в определенных условиях<!--[if !supportFootnotes]-->[16]<!--[endif]-->. Если попробовать ответить на вопросы: что является неким специфическим предметом, свойственным прежде всего эволюционистике, что определяет единство эволюционной мегапарадигмы – можно было бы сказать, что это особого рода процессы: процессы качественной трансформации объектов и структур, в результате
которых раньше или позже возникают принципиально новые уровни организации материи с небывалыми свойствами, возможностями и перспективами<!--[if !supportFootnotes]-->[17]<!--[endif]-->. Таким образом, предметом, вокруг которого строится эволюционная мегапарадигма, являются существенным образом направленные процессы качественной трансформации разного уровня глубины и новизны<!--[if !supportFootnotes]-->[18]<!--[endif]-->. Эволюционизм «становится научной деятельностью по поиску номотетических объяснений для подобных структурных изменений» (Claessen 2000
a: 2). При этом такого рода качественная трансформация описывается целым рядом общеэволюционных принципов, законов и правил (некоторые из которых приведены ниже, а другие могут быть сформулированы). Во-вторых, статус мегапарадигмы определяет и характер законов. Последние выступают как мегазаконы, но их необходимо рассматривать не как жесткие зависимости и соотношения, которые обязательно должны быть найдены в определенного класса явлениях, а скорее как некие принципы. Эти принципы достаточно часто (но далеко не стопроцентно) подтверждаются фактами и поэтому помогают давать более адекватное объяснение сложным процессам и явлениям, которые без привлечения тех или иных правил объясняются хуже или менее полно. Но следует учитывать, что значимость каждого из этих принципов может существенно варьировать в зависимости от конкретного изучаемого объекта (космического, биологического или социального). С другой стороны, для устойчивого функционирования мегапарадигмы важно наличие не только верхнего уровня принципов и законов, но и усиление их среднего и нижнего уровней, поскольку именно наличие возможности/методики превращения более абстрактных принципов в своего рода методологические модели, с помощью которых можно создавать более приложимые к определенным аспектам и проблемам предметных исследований правила, делает любую крупную парадигму эвристичной, саморазвивающейся и авторитетной. В настоящем выпуске альманаха такого рода законы, правила и положения также представлены, и мы надеемся, они будут и в статьях дальнейших выпусков. В-третьих, мегапарадигма предполагает возможность определения не только общих для разных типов макроэволюции закономерностей и правил, но и анализ степени, области, особенностей приложимости конкретных правил к каждому виду макроэволюции. В этой связи совершенно необходимо подчеркнуть, что само по себе сходство в тех или иных чертах, принципах и наличие общих закономерностей разных типов макроэволюции нисколько не доказывает их идентичности. Огромная разница может быть и при определенном сходстве, которое только глубже помогает понять эти различия<!--[if !supportFootnotes]-->[19]<!--[endif]-->. В-четвертых, наличие общей терминологической номенклатуры. Выше мы уже рассматривали ряд групп таких терминов, которые характеризуют атрибуты материи, характер ее структуры, паттерны и векторы сложных процессов и т. п., причем повторим, что при анализе мы оперируем такими почти конечными понятиями, как энергия, вещество, информация, система и т. п., что характеризует эволюционный подход именно как мегапарадигму. Однако можно ли говорить о специфических только для эволюционистики группах терминов? Несомненно, хотя, вероятно, их пока недостаточно. Сами термины: эволюция и коэволюция, микро-, макро- и мегаэволюция (характеризующие уровни эволюции); множество понятий с детерминативом эволюционный (становящихся специфическими именно для эволюционистики); различные термины, связанные с характеристиками эволюции (скорость, направленность, уровни, формы, типы); группа терминов, характеризующих сферы эволюции: биосфера, ноосфера, техносфера и др.; прогресс и родственные ему понятия; уровни организации; отбор; изменчивость и другие – очерчивают границы этой мегапарадигмы. Тем не менее, представляется, что для дальнейшего развития эволюционной мегапарадигмы таких терминов явно недостаточно. И в этом направлении открываются большие возможности для создания как общеэволюционной, так и межэволюционной терминологии (в ряде статей альманаха даны примеры такого терминотворчества). Отметим, что существующая терминология в рамках эволюционной мегапарадигмы по определению междисциплинарна. Поэтому очевидно, что и новые термины будут разнодисциплинарными и междисциплинарными. В-пятых, имеются потенции развития кроссдисциплинарных и сравнительных исследований, благодаря которым может быть возможным установление общих методологических и иных черт сходства, а равно установление пределов различий, откроются новые варианты эвристических решений на эволюционном поле. Насколько бы специальными ни были различные проблемы отдельных областей знания, через призму эволюционного рассмотрения всегда можно увидеть возможности междисциплинарного сравнения, творческого заимствования методов, некие общие механизмы, векторы, «приемы», системные свойства, которые в той или иной степени присущи различным формам организации материи, энергии, информации в природе и обществе. Повторим: в настоящем альманахе сделаны первые опыты такого сравнения, ряд статей второго раздела посвящен сравнению особенностей биологического и социального типов эволюции (Н. Н. Иорданский; Л. Е. Гринин, А. В. Марков, А. В. Коротаев; Э. Лекявичюс; А. А. Романчук, О. В. Медведева; Н. В. Вдовина). На страницах новых выпусков альманаха мы надеемся увидеть также обсуждение проблем на стыке двух видов эволюции (например, применительно к этологии или биохимии). В-шестых, налицо общая проблематика, которая определяется многим из вышесказанного. Например, большая длительность исследуемых процессов во многом уже сама определяет контуры черт сходства и различия в характере разных типов макроэволюции. Работа в рамках эволюционной мегапарадигмы также нередко требует рассмотрения таких проблем, как направленность (векторы, тенденции) эволюции, ее скорость, обратимость и т. п. Так, проблеме скорости эволюции в разной мере, но довольно обстоятельно уделили внимание целый ряд авторов альманаха (С. В. Цирель, А. П. Назаретян, Н. Н. Иорданский, Л. Е. Гринин, А. В. Марков, А. В. Коротаев). Общее в эволюции требует специального исследования этого общего во всех аспектах: онтологическом, гносеологическом, терминологическом, методологическом. В разработке этого направления видятся большие возможности. Можно упомянуть еще такую специфическую для эволюционистики проблему, как исследование эволюции эволюции, то есть того, каким образом факторы и характеристики эволюции меняются во времени, как меняется их иерархия и т. д. Это направление составляет часть специфического предмета эволюционной мегапарадигмы. Добавим, что любая уважающая себя парадигма предполагает исследование истории своего развития, а также наличие в рамках своих общих принципов каких-то течений, выражающихся в дискуссиях и направлениях. Уже во втором выпуске мы предполагаем поместить некоторые дискуссионные материалы. В-седьмых, общие методы и методология. Но существуют ли некие методы, специфические для эволюционной мегапарадигмы, общие для исследователей самых разных областей эволюционистики? Нам кажется, что они есть. Можно говорить об общих методологических принципах и подходах эволюционистики, связанных с тем, что в любой ее области мы имеем дело с качественно изменяющимися системами, с процессами, которые никогда не повторяются полностью, а только в некоторых своих значимых формах, механизмах и результатах. В отличие от системного эволюционный метод рассматривает системы и структуры не просто с точки зрения гомеостаза систем и установления равновесия между ними и средой, но прежде всего исследует те особые условия, факторы и причины, которые определяют их качественные изменения и реорганизации. При этом такого рода факторы и причины становятся объектом теоретического анализа в аспекте их обобщения, распространения на более высокие уровни абстракции, иерархизации, выделения общих моделей изменений. В результате формируется общий для эволюционистики аналитический инструментарий. В отличие от исторического метода эволюционный метод анализа процессов и явлений рассматривает не все временные изменения, а только наиболее важные, качественные изменения и трансформации (реорганизации) и оценивает направление таких изменений, например: являются ли они усложнением или упрощением, новым уровнем эволюции или явлением, аналогичным биологической адаптивной радиации; прослеживается ли историко-генетическая связь или установить ее не удается. Эволюционный метод отличается и от того метода, который в традиционной философии назывался логическим и противопоставлялся историческому (пара категорий: логическое и историческое). Логическое в спекулятивной философии как бы «очищало» историческое от случайностей, вычленяло сущность. Однако в процессе такого «очищения» логические построения начинали полностью отрываться от реальных фактов, что недопустимо для эволюционного метода (см. ниже). Наконец, существуют общие для эволюционистики эпистемологические аспекты, которые проистекают из особенностей анализа саморазвивающихся процессов; из того, что эволюционные законы представляют собой особого типа законы качественного изменения (см. подробнее: Гринин, Коротаев 2009: гл. 1); что непосредственное наблюдение и эксперимент над сложными развивающимися крупномасштабными объектами и процессами невозможны, а рефлексия над ними представляет собой многоступенчатый, непрямой процесс познания, в колоссальной степени
усложненный многозначностью языка и прочими проблемами семиотики. Однако анализ таких гносеологических вопросов мы в настоящей работе опускаем.
Завершая обзор параметров эволюционной мегапарадигмы, стоит обязательно сказать, что по своему назначению и статусу она обязана, сохраняя верность основным принципам, опираться на доказанные факты или правдоподобные гипотезы, а не просто спекуляции (что позволяет использовать научные методы проверки<!--[if !supportFootnotes]-->[20]<!--[endif]-->), быть готовой к восприятию новых фактов, часто не укладывающихся в привычные теоретические схемы.
В этом плане очень показательным является анализ современного состояния эволюционной биологии, данный А. В. Марковым и Е. Б. Наймарк, в котором показывается, что особенностью настоящего этапа развития эволюционной биологии является существенное отставание теоретических исследований от экспериментальных. Характерным признаком этого отставания является неиссякающий поток открытий, оказывающихся в той или иной мере неожиданными для научного сообщества. Многие новооткрытые факты не только не предсказываются теоретиками заранее, но порой вступают в противоречие с принятыми теоретическими моделями, которые в силу этого обстоятельства приходится часто пересматривать. Это свидетельствует об отсутствии на сегодняшний день исчерпывающего понимания механизмов и закономерностей функционирования и эволюции «живой материи». Однако заметим, что в этом же обзоре неоднократно продемонстрировано, как ряд теоретических положений, высказанных довольно давно, нашел свое подтверждение и в экспериментальных данных. Такие зигзаги вокруг некоей линии (где-то теория опережает эксперимент, а где-то, наоборот, теория оказывается полностью не готовой к результатам эксперимента) можно увидеть в истории практически любой науки.
Однако мы полностью согласны с выводом авторов обзора, что для преодоления этого отставания большое значение имеет разработка новых, в том числе междисциплинарных, подходов к анализу и обобщению на-копленных данных. Некоторые из таких подходов, как уже сказано, представлены в статьях, опубликованных в настоящем альманахе<!--[if !supportFootnotes]-->[21]<!--[endif]-->. Структура альманаха Статьи настоящего выпуска объединены в три раздела: раздел I: «Эволюция: векторы, измерения, аспекты» (4 статьи); раздел II: «Эволюция: сравнения и параллели» (5 статей); и раздел III: «Обзоры, рецензии, научная жизнь» (здесь помещена первая половина очень большого обзора А. В. Маркова и Е. Б. Наймарк). Темы и проблематика статей всех трех разделов значительно перекликаются и существенно дополняют друг друга. Это превращает данный выпуск, по сути, в коллективную монографию, посвященную поиску контуров и инструментов эволюционной мегапарадигмы. Кроме того, хотя в настоящем выпуске мы старались представить статьи, исследующие проблемы самого разного масштаба, в целом он посвящен прежде всего проблемам большого временного и масштабного охвата, то есть мега- и макроэволюции. Рассмотрим подробнее Раздел I Эволюция: векторы, измерения, аспекты. В статье А. П. Назаретяна «Мегаэволюция и универсальная история» идет речь об истории возникновения, основных подходах и перспективах того направления в рамках универсального эволюционизма, которое получило название Универсальной истории (Big History). Это своего рода исследовательский проект, ориентированный на интеграцию естественной и гуманитарной науки. В его рамках удается выявить общие векторы и тенденции, а также некоторые механизмы, закономерности эволюции, их качественную специфику на каждом этапе и обстоятельства перехода от одного этапа к другому. Универсальная история оформилась в последние десятилетия ХХ века. Согласно автору, эта концепция представляет собой интегральную модель эволюции Вселенной, которая связывает развитие общества, живой и неживой природы как последовательный взаимообус-ловленный процесс<!--[if !supportFootnotes]-->[22]<!--[endif]-->. В статье показано, что в моделях Универсальной истории на передний план выдвигается вопрос: является ли информационный параметр в триаде «вещество – энергия – информация» значимым фактором эволюционных процессов, или для их описания достаточны две фундаментальные категории – энергия и вещество? А. П. Назаретян отмечает в качестве принципиально важного момента, что изменения универсума на протяжении 13–15 млрд лет не просто обнаруживают векторную последовательность, но эта направленность эмпирически прослеживаемых векторов заметно противоречит выводам классического естествознания. Однако по поводу причин столь «странного» направления универсальных процессов в современной науке наблюдаются серьезные разногласия. В статье С. В. Циреля «Скорость эволюции: пульсирующая, замедляющаяся, ускоряющаяся» рассматриваются скорости процессов эволюции различных систем (биологических, социальных, знаковых, геологических и космических), обсуждаются меры скорости эволюции и методы их оценки<!--[if !supportFootnotes]-->[23]<!--[endif]-->. Автор показывает, что характер паттерна скорости во многом зависит от типа макроэволюции и ее эпистемологического восприятия. Так, для человека, которому наиболее интересна биологическая проблематика, ближе образ пульсирующей эволюции, в которой длительные периоды медленных изменений чередуются с относительно короткими всплесками быстрых и интенсивных перемен. Для историков и антропологов более релевантны представления об ускоряющейся эволюции или даже попросту о прогрессе (однако, добавим, далеко не все историки и антропологи согласятся с последним утверждением). Для астрофизиков, изучающих рождение Вселенной, и астрономов, изучающих зарождение галактик, звезд, планетных систем, а также геологов, специализирующихся на ранних этапах истории Земли, вполне объясним взгляд на эволюцию как замедляющийся процесс<!--[if !supportFootnotes]-->[24]<!--[endif]-->. Главный вывод автора заключается в том, что существуют два основных паттерна течения процессов эволюции. Первый паттерн, наиболее изученный в биологической эволюции, состоит из длительных этапов постепенной эволюции с более или менее постоянной скоростью, разделяемых относительно короткими периодами кризисов (или, иными словами, этапами быстрой эволюции). Во время этих кризисов могут иметь место периоды роста скоростей как в отношении исчезновения старых форм, так и появления новых. С. В. Цирель считает, что эти ускорения зачастую не совпадают между собой, первые (исчезновение старых форм) представлены более широко, чем вторые (появления новых форм); вот почему нередко обновленная система беднее формами, чем докризисная<!--[if !supportFootnotes]-->[25]<!--[endif]-->. Второй паттерн, менее определенный, чем пульсирующая эволюция, включает в себя как замедляющуюся, так и ускоряющуюся эволюцию. Как указывает автор, изменения скорости, характерные для второго паттерна, характеризуются очень сильными законами изменения параметров – экспоненциальными и даже гиперэкспоненциальными (в том числе гиперболическими), сходящимися к точке сингулярности или исходящими из нее. Тем не менее, за обоими паттернами часто скрывается более или менее постоянная скорость изменений, приводящих к эволюции, причем эта скорость также является ограничением сверху темпа эволюционных изменений и определяет количественные и временные рамки периодов гиперэкспоненциального роста. Эти паттерны сложным образом вложены друг в друга. Автор дает также ряд интересных выводов об общей природе и общих паттернах эволюционных кризисов (тема, также в той или иной степени полноты рассмотренная в ряде статей альманаха: А. П. Назаретяна; А. Д. Панова; Н. Н. Иорданского; Л. Е. Гринина, А. В. Маркова, А. В. Коротаева). Две другие статьи первого раздела «Эволюция: векторы, измерения, аспекты» (А. Д. Панова и А. Б. Савинова) рассматривают особые аспекты эволюции. А. Д. Панов в статье «Наука как явление эволюции» довольно удачно (хотя в окончательных выводах вовсе не бесспорно) применяет к анализу фундаментальной науки некоторые важные принципы эволюционной мегапарадигмы, которые мы излагаем далее в несколько иной редакции, чем у него<!--[if !supportFootnotes]-->[26]<!--[endif]-->: а) всякое эволюционирующее явление может быть более адекватно понято в контексте его становления и развития/дегенерации, то есть в контексте его эволюции; б) любой эволюционирующий объект имеет определенные этапы и ритм трансформаций, которые можно представлять как последовательность зарождения, периодов роста, развития и накопления количественных изменений, затем периодов кризиса и возможного (но, естественно, совсем не неизбежного) преодоления кризиса в форме фазового перехода к новому, более высокому качественно-организационному состоянию; в) никакая эволюционная форма не может быть вечным «лидером» эволюции. Применяя эти общеэволюционные принципы, А. Д. Панов приходит к не очень радужным выводам о перспективах науки, предполагая, что она в какой-то момент (причем, по его мнению, уже весьма близкий по времени) начнет утрачивать свое лидерство в формировании вектора развития цивилизации. Стоит отметить, что автор также удачно применяет кросс-эволюционный метод, сравнивая (и связывая) постулируемый кризис в науке с явлением так называемых экономического и демографического переходов (о последнем см. также статью А. А. Романчука и О. В. Медведевой в этом выпуске). В статье А. Д. Панова особое внимание уделяется ресурсным ограничениям в развитии науки. Современные тенденции состоят в том, что продвижение по наиболее фундаментальным направлениям исследований обходится все дороже, причем, по мнению автора, стоимость таких исследований уже входит в противоречие с величиной совокупного мирового продукта цивилизации. Исходя из этого он формулирует предположение о том, что такое противоречие порождает опасный для фундаментальной науки процесс: ограничение средств, затрачиваемых на науку, уменьшает поток новых научных результатов; снижение потока новых результатов снижает у общества интерес к науке; снижение интереса к науке снова снижает количество средств, затрачиваемых обществом на науку, что ведет к еще большему снижению количества новых результатов, и т. д. – так замыкается петля положительной обратной связи. Это может привести к лавинообразному коллапсу финансирования фундаментальных исследований. Основная часть работы посвящена построению и анализу математической модели упомянутой петли положительной обратной связи. Идея о том, что фундаментальная наука сталкивается с жестким пределом возможностей получения финансовых средств и неминуемо впадет в стагнацию, поскольку для совершения новых эффектных научных открытий, способных стимулировать общество к резкому повышению финансирования научных экспериментов, нужны уже поистине астрономические суммы, не лишена существенной доли обоснованности. Парадоксальным, но достаточно логичным выглядит и тезис А. Д. Панова о том, что даже если ресурсы будут выделены, а объекты построены, то это может дать импульс для открытий только на короткое время. Далее «лимит» открытий будет исчерпан, а для нового аналогичного по значимости рывка в открытиях будут нужны уже качественно новые уровни финансирования. Вот почему при любом раскладе кризиса трудно избежать. Постановка проблемы А. Д. Пановым существенно напоминает знаменитый закон убывающего плодородия почвы (исследованный А. Р. Ж. Тюрго, Э. Уэстом, Д. Рикардо), согласно которому каждое новое вложение труда в землю дает все меньшую отдачу, в результате производительность труда в земледелии имеет свойство с ростом населения падать. Однако данный закон действует только в определенных условиях (экстенсивного развития земледелия), а в других (при появлении новых технологий) его ограничения удается преодолеть. Если возможна подобная аналогия в отношении фундаментальной науки, то из статьи следует, что она заметно приблизилась к пределу возможностей наращивания экспериментальных мощностей за счет увеличения финансирования. И продолжение развития по этому, если позволено так выразиться, «экстенсивному» пути чреват кризисами. Однако не имеется ли возможностей развития и преодоления указанного барьера за счет «интенсивного» пути? Естественно, это более сложный вариант, и его механизмы, по определению, не видны, пока их не откроют. Однако, думается, что такие варианты вовсе не исключены. Кроме того, возможно также, что А. Д. Панов в недостаточной степени учел еще один принцип эволюционной мегапарадигмы: по достижении большой зрелости того или иного явления (института) в его рамках могут сформироваться новые перспективные ответвления, в которых и будут аккумулироваться главные эволюционные потенции данного явления. Наука имеет много направлений, многие из них требуют меньшего финансирования, но иные могут дать огромный эффект (А. Д. Панов пытается оговорить это, но этот момент не полностью увязывается с его подходом). Обзор А. В. Маркова и Е. Б. Наймарк, в котором говорится об огромном потоке открытий в биологии, а некоторые из них, добавим, могут в дальнейшем стать основой для мощного прорыва в биотехнологиях и медицине, как нам представляется, существенно противоречит взгляду А. Д. Панова. Тем не менее, проблема поставлена им очень интересно, остро и в любом случае способна стимулировать интерес к кризисным явлениям в фундаментальной науке<!--[if !supportFootnotes]-->[27]<!--[endif]-->. Со времен античности (идей Гераклита, Анаксимандра, Эмпедокла и др.) можно говорить о первых проблесках понимания историчности природы. В позднее новое время это представление стало укрепляться и вместе с идеей, что эти «исторические» изменения подчиняются определенным строгим законам, оно, по сути, создало эволюционное направление. Медленно и трудно эволюционные представления пробивали себе дорогу в разрозненных областях науки. Однако подтвержденные большим количеством неоспоримых фактов, они постепенно утвердились в геологии, космологии, биологии и обществознании (точнее, в философии и близкой к ней тогда социологии). Идея эволюции как общего хода развития природы и общества (а в отношении живой природы и общества – вместе с идеей прогресса) в последние десятилетия XIХ в. стала одной из важнейших составляющих не только науки и философии, но и общественного сознания<!--[if !supportFootnotes]-->[28]<!--[endif]-->. Эта идея дала возможность увидеть картину развития мира в целом. Во второй половине ХХ века идея историзма и эволюционизма глубоко проникла и в такие фундаментальные науки, как физика и химия. Однако эволюционизм всегда пробивал себе дорогу в драматической идейной борьбе с религиозным мышлением, разного рода концепциями креационизма, финализма и т. п.<!--[if !supportFootnotes]-->[29]<!--[endif]-->, в которой эволюционизм временами выигрывал, а временами проигрывал. Некоторые дополнительные интересные факты новых побед эволюционных идей над религиозными и антиэволюционными взглядами читатель найдет в обзоре новейших достижений эволюционной биологии А. В. Маркова и Е. Б. Наймарк. Таким образом, хорошо это или нет, но проблемы эволюции приобрели ярко выраженный мировоззренческий характер. О некоторых аспектах этого идейного противостояния в современной России говорится в статье А. Б. Савинова «Материалистический эволюционизм и религия: вечная проблема сосуществования» (он рассматривает и общефилософские основы противостояния научной и религиозной идеологий). По мнению автора, в современной России наметился курс на клерикализацию общества, образования и науки, что существенно усложняет проблему сосуществования материалистического эволюционизма и религиозных взглядов. В статье рассмотрены причины конфликтных взаимоотношений религии и эволюционизма, современное состояние эволюционизма в России и возможные условия его сосуществования с религиозным мировоззрением в обществе. Автор опровергает расхожее мнение о религиозности многих выдающихся российских ученых ХVIII–ХХ вв. Он приходит к выводу, что причины нынешней конфронтации религии и науки, в том числе эволюционизма, в России кроются прежде всего в безответственно-одностороннем, конъюнктурном отношении государства (в разные периоды его существования) к этим сферам. По его мнению, государственной стратегией должно быть деликатное материалистическое просвещение людей, ознакомление их с научной картиной мира, в чем всегда играла важную роль идея глобальной эволюции материального мира, развиваемая на основе системно-диалектического подхода к познанию природных объектов и явлений. Идеологическая борьба между эволюционизмом и религиозными взглядами имеет место не только в России, но и в ряде стран с высоким уровнем образования. В обзоре А. В. Маркова и Е. Б. Наймарк подчеркивается, что одним из главных «камней преткновения» традиционно является вопрос о происхождении человека. Особенно заметно это в США, где настроение эпохи знаменитых «обезьяньих процессов» 20-х годов прошлого века еще не полностью преодолено. Авторы обзора в качестве интересного примера приводят редакционную статью в журнале Nature от
14 июня 2007 г., которая направлена в первую очередь против антиэволюционных демаршей американского сенатора Сэма Браунбека. Последний провозгласил, что те аспекты эволюционной теории, которые подрывают достоверность библейской версии происхождения человека, «должны быть решительно отвергнуты как атеистическая теология, притворяющаяся наукой». Редакция журнала
Nature приняла вызов, решительно заявив, что «при всем уважении к чувствам верующих, идею о том, что человек создан по образу Божию, можно уверенно отбросить... И тело, и разум человека произошли путем эволюции от более ранних приматов» (Editors 2007)<!--[if !supportFootnotes]-->[30]<!--[endif]-->. Как уже сказано выше, одной из важных причин кризиса эволюционизма в конце XIX – первой половине XX веков в философии, биологии, антропологии и некоторых других областях знаний (см., например: Завадский 1973: 251–269; Завадский и др. 1983: 21–26; Коэн 1958: 63; Carneiro 2003: 75–99) стало то, что классические эволюционисты исходили из довольно наивной веры в линейность развития и универсальность всеобщих законов, а также из того, что «между природой и знанием существует полное совпадение» (см.: Bunzl 1997: 105). Вот почему эволюционизм позитивистской философии скоро перестал удовлетворять быстро развивающуюся науку и стал отвергаться, равно как и идея непрерывного прогресса (Парсонс 2000: 44)<!--[if !supportFootnotes]-->[31]<!--[endif]-->. К идеям эволюции, однако, вернулись на новом уровне научных знаний и активно развивали их, причем не только в биологии, социологии и социокультурной антропологии, но и в физике, химии, астрономии, где все объекты материального мира стали рассматриваться как временные продукты определенной эволюционной стадии. Кстати будет упомянуть, что в ХХ веке теория в огромной степени увеличила временные масштабы эволюции Вселенной, жизни, человека (за счет удревления их истории). Столь резкое увеличение сроков, в течение которых, как выяснялось, формировались те или иные системы и структуры, стимулировало, особенно в естественных науках, исследования процессов истории становления различных форм организации материи. А такие исследования удачнее всего могли делаться именно с опорой на эволюционную парадигму. Некоторые аспекты и причины возрождения интереса к этой парадигме достаточно подробно рассмотрены в статье А. П. Назаретяна «Мегаэволюция и Универсальная история». Он в частности, указывает, что созданию цельной картины эволюционных процессов от Большого взрыва до современного общества послужили два ключевых достижения в науке
ХХ в
. Во-первых, релятивистские модели эволюционной космологии были математически выведены, получили косвенные подтверждения и широкое признание. А во-вторых, был выявлен ряд механизмов, посредством которых открытые физические системы способны спонтанно удаляться от равновесия с внешней средой и, используя ее ресурсы, стабилизировать неравновесное состояние. В результате модели самоорганизации сделались предметом интереса едва ли не во всех научных дисциплинах.
Здесь к месту указать, что, помимо работы А. П. Назаретяна, в других статьях данного выпуска также значительное место отведено проблемам истории и современного состояния эволюционных учений и науки (прежде всего укажем статью А. Д. Панова, обзор А. В. Маркова и Е. Б. Наймарк; но также надо упомянуть в этом плане статьи Н. Н. Иорданского; А. Б. Савинова; Л. Е. Гринина, А. В. Маркова, А. В. Коротаева; Э. Лекявичюса). В целом эти проблемы, а также тесно с ними связанный крайне важный вопрос о том, каким образом должно вычленяться и приобретать собственный междисциплинарный предмет исследования учение о мега-макроэволюции, оказался одной из центральных тем альманаха. Во втором разделе альманаха «Эволюция: сравнения и параллели» рассматривается ряд важных макроэволюционных проблем биологии и социологии. Однако не будет преувеличением сказать, что в первую очередь он посвящен тому, что можно назвать сравнительной эволюционистикой<!--[if !supportFootnotes]-->[32]<!--[endif]-->. Все статьи раздела в большей или меньшей мере (и в разных аспектах) обращаются к проблеме сравнения механизмов, факторов, законов и тенденций, выявленных в разных областях эволюционистики, а также терминологии, разработанной и применяемой в этих областях, и к проблеме возможностей их эффективной адаптации для других областей;
к во
просу о разработке общеэволюционного научного операционного и терминологического инструментария. В основном, конечно, в разделе идет речь о сравнении биологической и социальной макроэволюции. Это вполне естественно, поскольку социальная эволюция существенно ближе к биологической, чем к эволюции неживой природы. Однако мы не сомневаемся, что есть возможность для компаративистских исследований в любых типах эволюции (в качестве примера см.: Carneiro 2005). Кроме того, более близкие друг другу по природе своих объектов типы макроэволюции (физическая и химическая, химическая и биохимическая, геологическая и биологическая и т. д.) имеют вполне объективные основы для сравнения. В некотором смысле, не исключено, что можно даже говорить о коэволюции тех или иных из них, как, скажем, в отношении геологической и биологической, биологической и социальной макроэволюций. Следует учесть, что в ХХ в. появились и быстро развивались все новые науки, построенные на анализе взаимосвязей или параллелей между разными областями эволюционирующего универсума и общества, такие как кибернетика; биогеохимия, исследующая в том числе взаимосвязь между развитием жизни и эволюцией неорганической материи на Земле; биотехническое направление и т. п. Такого рода сравнительные работы как нельзя лучше могут способствовать созданию общего эволюционного поля исследований и развитию эволюционной мегапарадигмы на основе более глубокого и систематического выявления общих механизмов, трендов, тенденций; систематизации соответствующих черт сходства и различия, а также на основе создания общей эволюционной терминологии с учетом особенностей каждой сферы. Можно согласиться с мыслью, высказанной в статье Л. Е. Гринина, А. В. Маркова и А. В. Коротаева, что сегодня рассматривать макроэволюцию только в аспектах или сходства, или отличия между биологической и социальной эволюцией (впрочем, как и между иными ее типами) значит мыслить узко и в значительной мере контрпродуктивно. Необходимы иные подходы, более конструктивные и более отвечающие духу современного стремления к междисциплинарности в науке. Добавим, что в рамках новой эволюционной компаративистики необходимы инструменты и методы, позволяющие получать новые знания в этой области. Естественно, что вся такого рода работа еще впереди. Проблематика статей второго раздела представляется весьма емкой и широкой. Она охватывает многие специальные вопросы биологии и обществознания, проблемы приложения общей теории систем к биологическим и социальным системам, а также вопросы стратегии поведения организмов и стратегии выбора научных аналогий. Одной из важных стала проблема прогресса и его факторов в биологии и истории (этому полностью посвящена статья Н. Н. Иорданского, эти темы в существенной мере затронуты в статье Л. Е. Гринина, А. В. Маркова и А. В. Коротаева). Напомним, что концепция прогресса пришла в эволюционную биологию из филосо­фии<!--[if !supportFootnotes]-->[33]<!--[endif]-->. Однако сам этот термин (при его многих несомненных достоинствах) по-прежнему остается спорным и далеко не всеми принимается как в био­логии, так и в социальных науках. Рассуждая о возможности использова­ния этого термина в эволюционной биологии, В. Грант (1991:
гл. 34) ставит следующие вопросы:
1) Можно ли удовлетворительным образом переносить концепцию про­гресса из сферы деятельности человека в эволюционную биологию? 2) Если допустить возможность такого переноса, то можно ли превра­тить эту концепцию из субъективной в объективную, то есть можно ли найти объективные критерии, позволяющие определить понятие прогресса в органической эволюции? Ответы на эти вопросы разными исследователями часто даются диаметрально противоположные. Еще больше про­блем с использованием понятия «прогресс» в социальной макроэволюции (см. подробнее, например: Гринин 2006; Коротаев 1997; 2003; Назаретян 1995). Так или иначе, необходимо учитывать, что как в социальной, так и в биологической макроэволюции «точка зрения наблюдателя и принимае­мая им система ценностей играют большую роль в определении про­гресса» (Грант 1991)<!--[if !supportFootnotes]-->[34]<!--[endif]-->. Кроме того, использование понятия «прогресс» применительно к социальной эволюции связано с рядом этиче­ских проблем. Хотя различные попытки применить более или менее объективные критерии для прогресса делались многократно, полностью избежать этически положи­тельно окрашенных коннотаций с этим понятием все же практически невозможно. С дру­гой стороны, придание социальному прогрессу каких-либо «объективных критериев» несет в себе потенциальную опасность, что некие группы нач­нут считать, что они «объективно» лучше остальных людей знают, что этим последним на самом деле нужно. Тем не менее, потребность в таком термине, как «прогресс», остается, отказываться от него неразумно, необходимо прини­мать его с учетом указанных и ряда других обстоятельств<!--[if !supportFootnotes]-->[35]<!--[endif]-->. Н. Н. Иорданский посвятил проблемам биологического прогресса, равно как и другим проблемам биологической эволюции, целый ряд работ (см., например: Иорданский 1988; 1994; 2001). В статье настоящего выпуска «Факторы эволюционного прогресса» он вышел за рамки своих обычных исследований и сделал ряд интересных сравнений о роли разных факторов в биологической и социальной макроэволюции. Эволюционный морфофизиологический прогресс (арогенез, организационный прогресс) определен автором как повышение общего уровня организации, включающее возрастание степени дифференциации и интеграции организма, интенсификацию функций, рационализацию и оптимизацию его систем, увеличение объема и совершенствование обработки информации, повышение уровня гомеостаза. Н. Н. Иорданский считает, что закономерный характер эволюционного прогресса (выражающийся в поступательном характере, общности основных проявлений и в широком распространении арогенеза среди разных групп организмов) определяется фундаментальными свойствами живых существ: метаболизмом и гомеостазом. При этом хотя сам морфофизиологический прогресс происходит в организации
жестких биологических систем (целостных организмов), однако движущим фактором всей биологической эволюции (включая арогенез) является естественный отбор, который действует на организмы только в дискретных биологических системах (популяциях, видах)<!--[if !supportFootnotes]-->[36]<!--[endif]-->. Заметим от себя: в ситуации, когда морфологический прогресс идет в организации целостных организмов, но происходит за счет отбора, который действует на более широкой «сцене» в рамках биологических популяций и видов, возможно, проявляется один из эволюционных принципов. Правда, он чаще применяется имплицитно и интуитивно, но этот принцип можно было бы сформулировать примерно так: масштаб («сцена») действия эволюционных сил (факторов) всегда существенно шире, чем непосредственно эволюционирующие в результате этого объекты (что вполне соотносится с идеями «сужения конуса эволюции» и «исключительных условий для перехода к новому системно более высокому состоянию – ароморфоза», о чем шла речь выше).
Н. Н. Иорданский сравнивает два типа механизмов эволюции, действующие соответственно в социальной и биологической макроэволюции: «ламарковские» и «дарвиновские», и убедительно доказывает, что ламарковские механизмы эволюции гораздо эффективнее дарвиновских. Прежде всего они обеспечивают несравненно более высокую скорость эволюции, чем та, которая может быть достигнута на основе неопределенной наследственной изменчивости и отбора: любые (и в том числе самые крупномасштабные) изменения в социокультурной сфере могут быть закреплены в течение жизни одного поколения (при «горизонтальной» передаче информации). Во-вторых, ламарковские механизмы являются гораздо менее затратными, чем дарвиновские, поскольку не требуют выбраковки (в форме элиминации или ограничений на участие в размножении) множества хуже приспособленных индивидов. Ламарковские эволюционные механизмы могут быть эффективными даже для единственной эволюционирующей системы. Автор статьи приходит к выводу, что эволюцию социокультурных систем можно назвать в значительной степени «ламарковской», тогда как эволюцию биологических систем – «дарвиновской» (см. по этому поводу также: Гринин, Марков, Коротаев 2008; Гринин, Коротаев 2007 [2]: 52–53). Он полагает, что в социокультурном арогенезе в отличие от биологического основную роль играют «ламарковские» эволюционные механизмы («наследование приобретаемых признаков» и «стремление к прогрессу»), а «дарвиновские» механизмы (конкуренция и отбор) имеют второстепенное значение. Хотя в таком подходе немало верного, все же кажется, что роль конкуренции и отбора для социальной эволюции существенно занижена. Поскольку вопрос сложный и дискуссионный, кстати будет упомянуть, что позиции других авторов в этом плане иные. Э. Лекявичюс ставит вслед за Адамом Смитом и другими экономистами конкуренцию в экономической жизни общества на одно из главных мест. Л. Е. Гринин, А. В. Марков и А. В. Коротаев считают, что для социальной макроэволюции характерен вытеснительный характер, что, естественно, немыслимо без отбора и конкуренции; эти авторы также говорят о правиле платы за ароморфный прогресс (актуальном как для биологической, так и социальной макроэволюции), которое в применении к социальной эволюции означает, что эволюционный прорыв к качественно новому уровню (аромор­фозу) в одном месте (обществе) на протяжении почти всей истории чело­вечества мог состояться только за счет гибели, стагнации, движения вбок и т. п. множества других обществ. Статья Л. Е. Гринина, А. В. Маркова и А. В. Коротаева «Ароморфозы в живой природе и обществе: опыт сравнения биологической и социальной форм макроэволюции» в целом отталкивается от идеи, что в определенных аспектах вполне допустимо рассмат­ривать биологическую и социальную макроэволюцию как единый макроэволю­ционный процесс.
В этом случае особенно важно понять, каким общим за­конам и правилам он подчиняется, хотя действие этих законов и правил может существенно варьировать в зависимости от конкретного изучае­мого объекта (биологического или социального). По их мнению, одним из самых важных понятий, которое придает большую операционность сравнению двух макроэволюций, может стать предложенное ими понятие социального ароморфоза, созданное по аналогии с понятием биологического ароморфоза, теория которого уже давно разрабатывается<!--[if !supportFootnotes]-->[37]<!--[endif]-->. Социальный ароморфоз рассматривается как редкое качественное
макроизменение, которое значимо повышает сложность, приспособленность и взаимное влияние социумов, открывает новые возможности в ходе социальной макроэволюции. Авторы приводят и иногда конкретно разбирают примеры наиболее крупных биологических и социальных ароморфозов<!--[if !supportFootnotes]-->[38]<!--[endif]-->. Используя понятия социального и биологического ароморфозов, авторам удалось систематизировать или вывести заново целый ряд общих для биологической и социальной макроэволюции правил, среди которых уже упоминавшиеся выше правила особых (исключительных) условий, платы за ароморфный прогресс, а также правила ароморфной «эстафеты», отсроченного ароморфоза и др. К недостаткам статьи, вполне извинительным в связи с первыми опытами такого рода, можно отнести недостаточно полную разработку признаков классификации понятия «ароморфоз». Авторы классифицируют это понятие в аспекте широты распространения и ретроспективной роли, однако необходимо выделить и более формальные признаки ароморфозов, по которым их можно было бы сгруппировать в отдельные «классы». Если бы удалось создать достаточно полные таблицы ароморфозов (пусть даже на первых порах собрав их туда по экспертному критерию) и установить их «генетические взаимоотношения», это позволило бы продвинуться в возможностях найти более проверяемые общие черты ароморфозов и говорить о релевантных критериях выделения арогенной линии биологической и социальной макроэволюций. Авторы рассматривают некоторые различия в характеристиках биологической и социальной макроэволюции. Первая имеет более аддитивный характер, а вторая – более вытеснительный. Интересно было бы исследовать в таком ключе характер эволюции на более низких уровнях организации материи. В частности, важно проследить, нет ли определенной тенденции в этом плане (которая бы коррелировала со сложностью организации и самоорганизации материи). Не исключено, что эволюция неживой природы имеет гораздо более аддитивный характер<!--[if !supportFootnotes]-->[39]<!--[endif]-->, поскольку здесь одни явления и процессы обычно полностью уживаются с другими и дополняют друг друга<!--[if !supportFootnotes]-->[40]<!--[endif]-->. В этом случае характер биологической эволюции должен определяться как промежуточный между чисто аддитивным и вытеснительным. Статья Э. Лекявичюса «О некоторых аналогиях между эволюцией экосистем и развитием экономики: от А. Смита и Ч. Дарвина до новейших идей» посвящена истории и апологии аналогий между очень разными, на первый взгляд, явлениями: эволюцией экосистем и экономической жизнью общества. Тем не менее, многие аналогии оказываются не только интересными, но и реально продуктивными. Автор прав, говоря, что аналогии ничего не могут доказать, они могут говорить только о том, например, что организованным иерархическим системам независимо от их природы могут быть присущи некоторые общие черты. По мнению автора и ряда других исследователей, Дарвин, возможно, был первым, кто подметил наличие аналогий между развитием экономики и эволюцией живой природы. И если «социологизация» сослужила пользу Дарвину, говорит он, то еще больше она может дать сегодня, когда накоплено намного больше опыта как в естественных, так и общественных науках. Социальные явления ближе нам, во многих отношениях они лучше изучены, чем биологические. Поэтому, обнаружив аналогии, мы тем самым обогащаемся идеями, хотя применение их в другой сфере знаний и требует осторожности. Другие разделы статьи Лекявичюса посвящены важной и дискуссионной проблеме: эволюции экосистем и конкретных механизмов этой эволюции, они написаны в более традиционной академичной манере. На уровне экосистемы, считает автор, отбор создает ограничения, возникающие в ходе взаимодействия сосуществующих видов, и роль этих ограничений он подробно продемонстрировал на целом ряде примеров из разных геологических эпох и регионов. В статье Н. В. Вдовиной «Анализ саморегуляции биологических систем в эволюционном аспекте (на примере организма животных)» описываются и анализируются условия жизнедеятельности организма животного (человека), принципы и механизмы регуляции жизнедеятельности в эволюционном аспекте, в частности регуляции потока вещества (тепломассопереноса) и способы передачи информации как внутри организма, так и между организмом и средой, в том числе и посредством поведения. Автор считает, что способность к активному самосохранению является способом существования живой материи, частным случаем общего способа существования материи – движения (изменения, превращения). Возможность самосохранения взаимосвязана со способностью живых систем к саморегуляции, действие которой обеспечивает выполнение условий жизнедеятельности: поддержание гомеостаза и возможность изменения уровня функционирования как отдельных элементов системы, так и всего организма в целом. Автор делает вывод о том, что в ходе эволюции происходило усиление и усложнение взаимодействия между элементами системы саморегуляции организма, при этом «ключевым» моментом эволюции было развитие механизма эмоций и включение в него способности к субъективным переживаниям, взаимосвязанное с усложнением механизма потребностей, в частности с появлением потребности в игре и в сильных переживаниях. Это в свою очередь привело к усложнению регуляции взаимодействий организма и среды. Хотя статья в основном посвящена анализу биологических механизмов эволюции, в то же время автор стремилась показать возможные аналогии между биологическими и социальными явлениями. Интересные аналогии возникают при анализе таких факторов эволюции живых систем, как «обман»/«подмена» и «сотрудничество», появление у теплокровных животных способности к субъективным переживаниям различной модальности, развитие у них игрового поведения и появление «гедонистической» потребности. По мнению автора, возникновение «гедонистических» потребностей привело к появлению потенциальной возможности самоуничтожения как отдельных индивидуумов, так и всего человечества и жизни на Земле. Можно согласиться с
Н. В. Вдовиной, что эволюция сложных систем при различии их структуры и пространственно-временных масштабов, несомненно, имеет ряд общих закономерностей.
А. А. Романчук и О. В. Медведева в статье «“Глобальный демографический переход” и его биологические параллели» считают, что с точки зрения теории эволюции большое значение имеет то, какой стратегии размножения придерживается тот или иной вид и те или иные его популяции. Стратегия размножения является как индикатором определенных эволюционных процессов, так и очень важным звеном в системе причинно-следственных связей, определяющих ход и направление эволюции вида. Авторы пытаются найти сходства в факторах, детерминирующих стратегии размножения в социальных сообществах как животных, так и людей. В этом отношении они считают очень интересным и важным рассмотреть такой характерный для человечества феномен, как «глобальный демографический переход», под которым авторы подразумевают наметившийся в последнее время переход от гиперболической тенденции роста численности населения Земли к стабилизации и снижению темпов ее роста<!--[if !supportFootnotes]-->[41]<!--[endif]-->. Для осмысления этого явления авторы предлагают рассмотреть его в контексте накопленных современной биологией (и прежде всего этологией) данных о репродуктивных стратегиях в животном мире и обусловливающих выбор той или иной стратегии причинах. С этой целью авторы уделили особое внимание уточнению существенных моментов концепции K- и r-стратегий размножения в животном мире и возможности ее использования для человеческих сообществ. Опираясь на этот анализ, авторы предполагают, что такой фактор, как «плотность социальной среды», можно считать ключевым в запуске механизма современного глобального демографического перехода. Среди основных выводов работы следует также отметить, что в отличие от ряда предложенных ранее объяснений этого феномена, которые так или иначе связывают причины глобального демографического перехода с опережающим сегодня рост численности населения ростом технологий (М. Кремер; А. В. Подлазов; А. В. Коротаев и др.) и соответственно повышением качества жизни, авторы полагают, что сегодняшний спад рождаемости, и прежде всего в богатых странах, объясняется возрастанием количества усилий, времени и капитала, необходимых для воспитания конкурентоспособного члена современного общества. То есть авторы приходят к несколько парадоксальному (и, представляется, не во всем обоснованному) выводу о том, что «глобальный демографический переход» представляет собой скорее реакцию на относительную «нехватку», нежели на «избыток» ресурсов у членов современного общества. Вместе с тем хотелось бы пожелать нашим молодым молдавским коллегам более последовательно придерживаться стандартной научной методологии, требующей операционализации выдвигаемых гипотез и их строгого тестирования на эмпирическом материале (см., например: Поппер 2004). Например, А. А. Романчук и О. В. Медведева полагают, что «для объяснения такого человеческого явления, как глобальный демографический переход, вполне применима та модель, которую Е. Н. Панов предлагал для животных сообществ, у видов, которым присуща территориальность: «...обилие пищи уменьшает размер участков. Стремление особей селиться на компактно расположенных участках ведет к росту плотности населения в данном местообитании. А рост плотности популяции ведет к снижению рождаемости» (Панов 1983: 128). В связи с этим молодые молдавские авторы склонны связывать глобальный демографический переход в неоправданно, как представляется, высокой степени с урбанизацией. Так, они полагают, что «современный мегаполис вполне соответствует картине как раз популяции, испытывающей стресс из-за перенаселенности, что сопровождается и ростом отчужденности друг от друга, и ростом агрессивности и конфликтности. Булгаковское “люди как люди, только квартирный вопрос их испортил” очень точно отражает психологический климат города. Ясно, что это формирует как раз “злобно-трусливый тип” особей, со всеми вытекающими последствиями. И, кстати, современные Токио или Джакарта в этом отношении немногим отличаются от Нью-Йорка или Москвы». Но действительно ли современный глобальный демографический переход так уж сильно связан с тем, что современные городские популяции испытывают «стресс из-за перенаселенности», «рост отчужденности друг от друга», с тем, что там якобы сформировался некий «злобно-трусливый тип» человеческих особей (авторы, кстати, при этом даже не потрудились предоставить хоть какие-то результаты научных психологических исследований, подтверждающих обоснованность последнего утверждения,
ограничившись лишь констатацией того, что им это «ясно»)?
Эта гипотеза может быть достаточно легко операционализирована. Возьмем, например, современную Европу, где первый демографический переход<!--[if !supportFootnotes]-->[42]<!--[endif]--> уже достаточно давно закончился, а суммарный коэффициент рождаемости опустился ниже уровня простого воспроизводства. Можно ли это обстоятельство (являющееся одним из важнейших компонентов глобального демографического перехода) объяснить предлагаемыми А. А. Романчуком и О. В. Медведевой факторами? По их мнению, эти факторы действуют только в городах, а значит, если они действительно важны, то рождаемость в Европе должна была бы опуститься ниже уровня воспроизводства только в городах, но не в сельской местности (отметим, что так как в городах живет абсолютное большинство европейцев, это все равно привело бы к завершению в Европе первого демографического перехода). Такая операционализация позволяет предложить достаточно простую процедуру фальсификации гипотезы Романчука – Медведевой: если она верна, то рождаемость ниже уровня воспроизводства должна наблюдаться в Европе только в городах, но не в сельской местности; если же это не так, то данная гипотеза должна быть отвергнута. Посмотрим, как же обстоят здесь дела в реальности. Эмпирические данные показывают, что за исключением Исландии и Ирландии (вообще обладающими исключительно высокой на общеевропейском фоне рождаемостью) в европейских странах суммарный коэффициент рождаемости находится ниже уровня воспроизводства не только
в городах, но и в сельской местности. По данным на 2002–2004 гг. он составлял 1,47 детей на женщину в Швейцарии, 1,42 – в Германии, 1,27 –
в Латвии, 1,19 – в Словении и т. д. При этом во многих европейских странах суммарный коэффициент рождаемости в сельской местности даже меньше, чем в городе (правда, нередко – но не всегда – в пределах статистической погрешности): 1,79 против 1,80 в Великобритании, 1,76 против 1,79 в Швеции; 1,40 против 1,48 в Эстонии, 1,37 против 1,43 в Болгарии, 1,27 против 1,39 в Португалии; 1,20 против 1,21 в Чехии (
Bucher, Mai 2005: 25). Это позволяет рассматривать гипотезу Романчука – Медведевой в качестве отвергнутой. Представляется, что когда авторы проведут последовательную операционализацию и строгое эмпирическое тестирование гипотез, положенных ими в основу своих теоретических построений, они обнаружат, что очень заметная их часть такой проверки не выдерживает, и должны будут самым радикальным образом модифицировать и всю свою теоретическую конструкцию. Несмотря на высказанные критические замечания, редакционный совет все-таки решил опубликовать статью наших молодых молдавских коллег, так как она, безусловно, намечает определенные перспективные точки соприкосновения между теориями биологической и социальной эволюции.   * * * Третий раздел альманаха введен в связи с тем, что в условиях стремительно растущих объемов новой научной информации все большую роль начинает играть публикация обзорных статей, цель которых – познакомить специалистов с важнейшими достижениями их коллег, работающих в смежных областях. Именно поэтому мы сочли необходимым опубликовать в первом выпуске обзор А. В. Маркова и Е. Б. Наймарк «О некоторых новейших достижениях эволюционной биологии» за последние два года (2007–2008). К анализу отдельных мест этого обзора выше мы уже неоднократно обращались. Из-за большого размера мы разделили обзор на две части. Вторая часть будет напечатана во втором выпуске. В последующих выпусках публикация подобных обзоров будет продолжена.   Библиография Асмус В. Ф. 2001. Античная философия. М.: Высшая школа. Башляр Г. 1987. Новый рационализм. М.: Прогресс. Бовин А. 1960. Вселенная. Философская энциклопедия: в 5 т. Т. 1 / Ред. Ф. Н. Константинов, с. 299–301. М.: Сов. энциклопедия. Вайнберг С. 2000. Первые три минуты: современный взгляд на происхождение Вселенной. Ижевск: НИЦ «Регулярная и хаотическая динамика». Воронцов Н. Н. 1999. Развитие эволюционных идей в биологии. М.: Прогресс-Традиция. Голубев В. С. 1990. Модель эволюции геосфер. М.: Наука. Гринин Л. Е. 1998. Формации и цивилизации. Философия и общество 6: 5–51. Гринин Л. Е. 2006. Проблемы анализа движущих сил исторического развития, общественного прогресса и социальной эволюции. Философия истории: проблемы и перспективы / Ю. И. Семенов, И. А. Гобозов, Л. Е. Гринин, с. 148–247. М.: КомКнига/URSS. Гринин Л. Е., Коротаев А. В. 2007. Социальная макроэволюция и исторический процесс. Философия и общество 2: 19–66; 3: 5–76; 4: 17–50. Гринин Л. Е., Коротаев А. В. 2009. Социальная макроэволюция. Генезис и трансформации Мир-Системы. М.: Изд-во ЛКИ/URSS. Гринин Л. Е., Марков А. В., Коротаев А. В. 2008. Макроэволюция в живой природе и обществе. М.: УРСС. Дарвин Ч. 1991. Происхождение видов путем естественного отбора или охранение благоприятных рас в борьбе за жизнь. СПб.: Наука. Дэвис П. 1989. Суперсила. Поиски единой теории природы. М.: Мир. Завадский К. М. 1973. Развитие эволюционной теории после Дарвина (1859–1920-е годы). Л.: Наука.
Завадский К. М., Колчинский Э. И., Ермоленко М. Т. 1983. Главные этапы развития эволюционной теории. Развитие эволюционной теории в СССР (1917–1970-е годы) / Ред. С. Р. Микулинский, Ю. И. Полянский, с. 8–43. Л.: Наука.
Идлис Г. М. 1985. Революции в астрономии, физике и космологии. М.: Наука. Иорданский Н. Н. 1977. Неравномерность темпов макроэволюции и ключевые ароморфозы. Природа 6: 3. Иорданский Н. Н. 1988. Эволюционный прогресс. Современные проблемы эволюционной морфологии / Ред. Э. И. Воробьева. М.: Наука. Иорданский Н. Н. 1994. Макроэволюция. Системная теория. М.: Наука. Иорданский Н. Н. 2001. Эволюция жизни. М.: Академия.
Казютинский В. В. 1994. Глобальный эволюционизм и научная картина мира. Глобальный эволюционизм (философский анализ) / Ред. Л. В. Фесенкова. М.: ИФ РАН. Классен Х. Й. М. 2000. Проблемы, парадоксы и перспективы эволюционизма. Альтернативные пути к цивилизации / Ред. Н. Н. Крадин, А. В. Коротаев, Д. М. Бондаренко, В. А. Лынша, с. 6–23. М.: Логос. Коротаев А. В. 1997. Факторы социальной эволюции. М.: Ин-т востоковедения РАН.
Коротаев А. В. 2003. Социальная эволюция: факторы, закономерности, тенденции. М.: Вост. лит-ра.
Коротаев А. В., Малков А. С., Халтурина Д. А. 2007. Законы истории: Математическое моделирование развития Мир-Системы. Демография, экономика, культура. М.: КомКнига/URSS.
Коротаев А. В., Халтурина Д. А. 2009. Современные тенденции мирового развития. М.: ЛИБРОКОМ/URSS. Коэн М. Р. 1958. Американская мысль. Критический обзор. М.: Изд-во ин. лит-ры. Кэмпбелл Д. 2000. Эволюционная эпистемология. Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. Карл Поппер и его критики / Ред. Д. Г. Лахути, В. Н. Садовский, В. К. Финн, с. 92–146. М.: УРСС. Майр Э. 1981. Эволюция / Э. Майр, Ф. Айала и др. Эволюция, с. 11−32. М.: Мир (перевод темат. вып. журнала Scientific American). Моисеев Н. Н. 2001. Универсум, Информация, Общество. М.: Устойчивый мир.

Назаретян А. П. 1995. Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры (Синергетика исторического прогресса). М.: Наследие.

Назаретян А. П. 2004. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории. 2-е изд. М.: Мир. Панов А. Д. 2008а. «Надо упорно искать проявления внеземного разума…». Историческая психология и социология истории 2: 49–58. Панов А. Д. 2008б. Универсальная эволюция и проблема поиска внеземного разума (SETI). М.: Изд-во ЛКИ/URSS. Парсонс Т. 2000. О структуре социального действия. М.: АкадемПроект. Поппер К. 1983. Логика и рост научного знания. М.: Прогресс. Поппер К. 2000а. К эволюционной теории познания. Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. Карл Поппер и его критики / Ред. Д. Г. Лахути, В. Н. Садовский, В. К. Финн, с. 194–209. М.: УРСС. Поппер К. 2000бКэмпбелл об эволюционной теории познания. Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. Карл Поппер и его критики / Ред. Д. Г. Лахути, В. Н. Садовский, В. К. Финн, с. 147–153. М.: УРСС. Поппер К. 2000в. Эволюционная эпистемология. Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. Карл Поппер и его критики / Ред. Д. Г. Лахути, В. Н. Садовский, В. К. Финн, с. 57–74. М.: УРСС. Поппер К. 2004. Предположения и опровержения: Рост научного знания. М.: Ермак. Тейяр де Шарден П. 1987. Феномен человека. М.: Наука. Тимофеев-Ресовский Н. В., Воронцов Н. Н., Яблоков А. В. 1969. Краткий очерк теории эволюции. М.: Наука. Уайтхед А. Н. 1990. Избранные работы по философии. М.: Прогресс. Фейербах Л. 1974 [1847]. Изложение, развитие и критика философии Лейбница. История философии: в 3-х т. / Л. Фейербах, т. 2, с. 101–402. М.: Наука. Фесенкова Л. В. 1994. Глобальный эволюционизм (философский анализ). М.: ИФ РАН. Хакен Г. 2005. Информация и самоорганизация. Макроскопический подход к сложным проблемам. М.: КомКнига. Холл А. Д., Фейджин Р. Е. 1969. Определение понятия системы. Исследования по общей теории систем / Ред. В. Н. Садовский, Э. Г. Юдин, с. 252–282. М.: Прогресс. Чанышев А. Н. 1976. Материализм Эмпедокла. Вестник МГУ, Серия VIII. Философия 1. Чанышев А. Н. 2001. Философия древнего мира. М.: Высшая школа. Чернавский Д. С. 2004. Синергетика и информация. Динамическая теория информации. М.: Едиториал УРСС. Шредингер Э. 1972. Что такое жизнь с точки зрения физика? М.: Атомиздат. Эшби У. Р. 1969. Общая теория систем как новая научная дисциплина. Исследования по общей теории систем / Ред. В. Н. Садовский, Э. Г. Юдин, с. 125–142.  М.: Прогресс.   Bucher H., Mai R. 2005. Depopulation and its Consequences for the Regions of Europe. Strasbourg: Conseil de l’Europe. Available at: http://www.coe.int/t/e/
social_cohesion/population/Depopulation%20issues%20report%202005.pdf
Bunzl M. 1997. Real History: Reflections on Historical Practice. London: Routledge. Campbell D. 1974. Evolutionary Epistemology. The Philosophy of Karl Popper / Ed. by P. A. Schlipp, p. 413–463. La Salle, IL: Open Court. Carneiro R. L. 2003. Evolutionism in Cultural Anthropology. A Critical History. Boulder, CO: Westview. Carneiro R. L. 2005. Stellar Evolution and Social Evolution: A Study in Parallel Processes. Social Evolution & History 4/1: 136–159. Chaisson E. J. 2001. Cosmic Evolution: The Rise of Complexity in Nature. Cambridge, MA: Harvard University Press. Chaisson E. J. 2005. Cosmic Evolution: Synthesizing Evolution, Energy, and Ethics. Философские науки 5: 92–105. Chaisson E. J. 2006. Epic of Evolution. Seven Ages of the Cosmos. New York, NY: Columbia University Press. Christian D. 2004. Maps of Time: An Introduction to “Big History”. Berkeley, CA: University of California Press. Claessen H. J. M. 1989. Evolutionism in Development. Vienne Contributions to Ethnology and Anthropology 5: 231–247. Claessen H. J. M. 2000a. Problems, Paradoxes, and Prospects of Evolutionism. Alternatives of Social Evolution / Ed. by N. N. Kradin, A. V. Korotayev, D. M. Bondarenko, V. de Munck, P. K. Wason, p. 1–11. Vladivostok: FEB RAS. Claessen H. J. M. 2000b. Structural Change: Evolution and Evolutionism in Central Anthropology. Leiden: CNWS Press. Cohen J. 2007. Relative Differences: The Myth of 1%. Science 316: 1836. Editors. 2007. Evolution and the brain (Editorial). Nature 447: 753. Erwin D. H., Krakauer D. C. 2004. Insights into Innovation. Science 304: 1117–1119. Hall A. D., Fagen R. E. 1956. Definition of System. General Systems 1: 18–28. Ingold T. 1986. Evolution and Social Life. Cambridge, UK: Cambridge University Press. Popper K. R. 1974. Campbell on Evolutionary Theory of Knowledge. Reply to My Critics. The Philosophy of Karl Popper / Ed. by P. A. Schlipp, p. 1059–1065. La Salle, IL: Open Court. Popper K. R. 1984. An Evolutionary Epistemology. Evolutionary Theory: Paths into the Future / Ed. by J. W. Pollard, p. 239–255. Chichester: John Wiley. Schweber S. S. 1977. The Origin of Origin Revisited. Journal of the History of Biology 10: 229–316. Schweber S. S. 1980. Darwin and the Political Economists: Divergence of Character. Journal of the History of Biology 13: 195–289. Spier F. 2005. How Big History Works: Energy Flows and the Rise and Demise of Complexity. Social Evolution & History 4/1: 87–135. Voget F. W. 1975. A History of Ethnology. New York, NY: Holt, Rinehart & Winston.  

Благодарности

Мы хотели бы выразить благодарность Е. А. Никифоровой (Волгоградский центр социальных исследований) за большую помощь в подготовке корректуры и макета этого альманаха и Е. Н. Букваревой (Институт проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова, Москва) за создание дизайна обложки этой книги.    
<!--[if !supportFootnotes]-->

<!--[endif]-->
<!--[if !supportFootnotes]-->[1]<!--[endif]--> Мы имеем в виду подход к эволюции как общенаучную междисциплинарную парадигму. История эволюционных учений и методов применительно к отдельным областям и звеньям эволюционного процесса (особенно в биологии) представлена достаточно широко.
<!--[if !supportFootnotes]-->[2]<!--[endif]--> В современной космологии (но прежде всего в рамках тех концепций, что придерживаются идеи о множестве вселенных) понятие Мультиверса получает распространение, им называют совокупность множества «локальных» вселенных вместе с некоей прасредой, из которой они произошли (Панов 2008б: 14). Универсум в философской традиции – это совокупность объективной реальности во времени и пространстве (universum, этимология: от лат. universitas – совокупность + summa rerum – общее положение вещей). С Нового времени, начиная с Лейбница, утвердился взгляд на универсум как на множество всех возможных миров (как нашего, так и мыслимых в качестве логически возможных). Слово «Вселенная» представляет собой церковно-славянский перевод греческого слова «ойкумена» (Бовин 1960: 299). Оно в современном понимании, складывающемся со времен Коперника и Бруно (там же), фактически во многом является синонимичным термину «универсум»/universum (см., например: Идлис 1985: 8). Неудивительно, что в ряде русских переводов философской литературы, в частности касающихся идей Лейбница, используется именно слово «Вселенная», а не «универсум» (см., например: Фейербах 1974). Таким образом, все три понятия можно в известной мере рассматривать как синонимичные, но в определенных аспектах их все же лучше различать. Кстати будет отметить, что в космологии некоторые исследователи различают понятия «вселенная» и «Вселенная», причем в настоящий момент вселенную (со строчной буквы) они стали отождествлять с Мультиверсом, а Вселенная с прописной обозначает только нашу Метагалактику.
<!--[if !supportFootnotes]-->[3]<!--[endif]--> Хотя различия в понятиях «мегаэволюция» и «макроэволюция» в настоящий момент не проводятся и они вполне могут рассматриваться как синонимы, вероятно, для удобства все же стоит ввести условные градации: называть мегаэволюцией весь ход эволюции, все ее этапы и качественные уровни от Большого взрыва до прогнозируемого будущего Разума (или основную часть этого процесса); а макроэволюцией – полный ход эволюции в рамках только одной ее области (уровня организации): соответственно можно говорить о космической, геологической, химической, биологической, социальной макроэволюции. В дальнейшем изложении статьи мы будем по возможности придерживаться этого различения.
<!--[if !supportFootnotes]-->[4]<!--[endif]--> В качестве примера работ в области сравнительной эволюционистики см. также: Carneiro 2005; Гринин, Марков, Коротаев 2008.
<!--[if !supportFootnotes]-->[5]<!--[endif]--> Как известно, при создании теории естественного отбора (и особенно при разработке идеи борьбы за существование) Ч. Дарвин явно или неявно использовал концепции демографии и политической экономии, в частности Т. Мальтуса и А. Смита, а также теории Г. Спенсера (см., например: Дарвин 1991: 23; Майр 1981: 18–19; Schweber 1977; 1980; Ingold 1986). Подробнее об этом см. в статье Э. Лекявичюса, а также в статье Л. Е. Гринина, А. В. Маркова и А. В. Коротаева в настоящем альманахе. Стоит указать также, что биологи-эволюционисты заимствовали из экономической науки такие термины, как «изобрете­ние» и «инновация» (см., например: Erwin, Krakauer 2004).
<!--[if !supportFootnotes]-->[6]<!--[endif]--> Если исходить из современных гипотез, точнее сказать: «у материи, способной к эволюции», поскольку о структуре большей или даже основной части материи («темной материи») сказать определенно что-то пока нельзя.
<!--[if !supportFootnotes]-->[7]<!--[endif]--> Проблема эволюционных переходов от одного уровня мегаэволюции к другому в той или иной степени затронута в ряде статей настоящего альманаха (Н. Н. Иорданский; А. П. Назаретян; С. В. Цирель; Л. Е. Гринин, А. В. Марков, А. В. Коротаев).
<!--[if !supportFootnotes]-->[8]<!--[endif]--> Вероятно, в целом эту мысль можно интерпретировать и как один из принципов эволюционной мегапарадигмы. Этот принцип находит свое выражение, в частности, и в сформулированных правилах редкости ароморфозов и особых (исключительных) условий для возникновения ароморфозов в статье Л. Е. Гринина, А. В. Маркова и А. В. Коротаева в этом выпуске.
<!--[if !supportFootnotes]-->[9]<!--[endif]--> Ср., например, с тем, что в литосфере процессы эволюции наиболее проявлены в близповерхностной области активного взаимодействия экзогенных и эндогенных факторов, где наблюдаются максимальные градиенты различных параметров среды (температуры, окислительно-восстановительных условий и т. п.), с глубиной уменьшается разнообразие минеральных образований, замедляется темп эволюции (Голубев 1990: 8).
<!--[if !supportFootnotes]-->[10]<!--[endif]--> Правда, со становлением ноосферы, считает А. П. Назаретян, начался обратный процесс расширения «конуса».
<!--[if !supportFootnotes]-->[11]<!--[endif]--> Антропный принцип, не имеющий общепринятой формулировки, фиксирует наличие связи между крупномасштабными свойствами расширяющейся Вселенной и возникновением в ней жизни, разума, космических цивилизаций (см.: Казютинский 1994): иногда его трактуют как принцип, объясняющий «невероятно тонкую подстройку Вселенной» (Дэвис 1985: 133). Проблемам этого принципа посвящен, в частности, ряд статей сборника Глобальный эволюционизм (Фесенкова 1994; см. также: Дэвис 1985: гл. 5).
<!--[if !supportFootnotes]-->[12]<!--[endif]--> В частности, многие из явлений, происходящих в различных уровнях эволюции, описываются одинаковыми базовыми моделями; их фазовые портреты тоже одинаковые, что позволяет увидеть общее во множестве очень различных явлений (см.: Чернавский 2004: 83).
<!--[if !supportFootnotes]-->[13]<!--[endif]--> Нам неизвестно, чтобы общеэволюционные черты сходства формулировались таким образом и в такой системе.
<!--[if !supportFootnotes]-->[14]<!--[endif]--> Ср. с утверждением П. Дэвиса: «…Если детальные свойства физических систем можно установить только путем сложного анализа, то их общие свойства определяются преимущественно из нескольких элементарных соображений» (Дэвис 1985: 14).
<!--[if !supportFootnotes]-->[15]<!--[endif]--> Такая мысль высказана, в частности, в еще не изданной статье А. В. Панова, которую мы собираемся опубликовать во втором выпуске альманаха. Согласно другим похожим взглядам, универсальный (глобальный – в терминологии авторов сборника [Фесенкова 1994]) эволюционизм, не являясь наукой, относится к уровню знания, называемого научной картиной мира (Казютинcкий 1994).
<!--[if !supportFootnotes]-->[16]<!--[endif]--> К числу которых относятся, например, паттерны эволюционной экспансии и дифференциации форм, кризисы развития, колебания вокруг определенных «аттракторов», фазовые переходы, те или иные формы самоорганизации, взаимоотношения элементов в рамках внутренней структуры и всей системы с внешней средой и т. п.
<!--[if !supportFootnotes]-->[17]<!--[endif]--> Здесь мы в целом следуем за данным Ф. В. Воже (Voget 1975: 862) и Х. Й. М. Классеном определением эволюции как процесса структурной реорганизации во времени, в результате которой возникает форма или структура, качественно отличающаяся от предшествующей/предковой (ancestral) формы (Классен 2000: 7; Claessen 1989: 234; 2000a; 2000b).
<!--[if !supportFootnotes]-->[18]<!--[endif]--> Можно выделить по крайней мере три типа (но, вероятно, и больше) качественных изменений: а) ведущие к не особенно важным (или не получившим распространения) качествен­ным изменениям; б) ведущие к более существенным качественным изменениям (например, к появлению нового уровня системности, интеграции); в) особой значимости, появление которых создает возможность для возникновения эволюционно «проходных», постепенно становящихся универсальными качественных изменений (см. подробнее: Гринин, Коротаев 2007; 2009: гл. 1; Гринин, Марков, Коротаев 2008).
<!--[if !supportFootnotes]-->[19]<!--[endif]--> В этом плане уместно было бы такое сравнение. Известно, что геномы шимпанзе и человека весьма похожи, различия не превышают нескольких процентов (см., например: Cohen 2007). Однако за этими процентами стоит огромная разница в интеллектуальных и социальных характеристиках шимпанзе и человека.
<!--[if !supportFootnotes]-->[20]<!--[endif]--> Например, по К. Попперу и Д. Кэмпбеллу (см., например: Поппер 1983; 2000а; 2000б; 2000в; Popper 1974; 1984; Кэмпбелл 2000; Campbell 1974), но, разумеется, не только согласно их мнению.
<!--[if !supportFootnotes]-->[21]<!--[endif]--> Впрочем, новые открытия, описанные в обзоре, открывают новые возможности для продуктивных сравнений. Взять, например, значительный прогресс в области понимания работы таких механизмов эволюции генома, как дупликация генов, что является важной возможностью развести и усовершенствовать функции, которые прежде регулировались одним геном, и одновременно избежать конфликтного балансирования между двумя функциями у одного и того же гена. Этот механизм (являющийся ярким примером принципа дифференциации функций, который вывел еще Г. Спенсер) находит интересные аналогии с механизмами социальной жизни. В обществе мы постоянно видим, как из одного клана (например, правящего), совмещающего функции, возникает несколько, постепенно их дифференцирующих; как идет «отпочкование» цехов, городов; правительственных функций (прежде один многофункциональный орган дуплицируется, функции его разводятся). В то же время налицо ситуации, когда некоторые органы теряют фактически свою значимость, остаются формальными (превращаются в нечто похожее на псевдоген). Таковы были, например, советы в СССР. Подобного рода сравнения можно делать практически по всем направлениям.
<!--[if !supportFootnotes]-->[22]<!--[endif]--> Стоит упомянуть, что журнал Social Evolution & History в 2005 г. опубликовал спецвыпуск Exploring the Horizons of Big History, посвященный проблемам этого направления; на некоторые статьи из этого специального выпуска мы уже ссылались.
<!--[if !supportFootnotes]-->[23]<!--[endif]--> Также в статье обсуждаются различные механизмы возникновения и прекращения гиперэкспоненциальных темпов эволюции («режимов с обострением»), распространения изобретений и других инноваций, роста и падения мирового ВВП, способы измерения скорости исторического времени, влияние перенаселения на уровень жизни и т. д.
<!--[if !supportFootnotes]-->[24]<!--[endif]--> С. В. Цирель поясняет, почему для астрофизиков и геологов эволюция выглядит замедляющейся: «Резкие изменения в начале существования сменя­ются более медленными изменениями уже сформировавшихся объектов. Весьма характерна в этом смысле широко известная научно-популярная книга Первые три минуты (Вайнберг 2000), в которой приведены понят­ные неспециалисту численные оценки замедления, указывающие на экс­поненциальный или даже гиперэкспоненциальный характер спада скоро­сти от момента сингулярности».
<!--[if !supportFootnotes]-->[25]<!--[endif]--> Это не столь уж очевидно, однако, на наш взгляд, сама проблема типологизации кризисов и их характерных черт, безусловно, заслуживает всяческого внимания (о ней еще см. дальше).
<!--[if !supportFootnotes]-->[26]<!--[endif]--> Стоит отметить, что в той или иной форме, но везде четко, аргументированно и продуктивно эти идеи анализируются, иллюстрируются и развиваются также в статьях А. П. Назаретяна; С. В. Циреля; Н. Н. Иорданского; Л. Е. Гринина, А. В. Маркова, А. В. Коротаева.
<!--[if !supportFootnotes]-->[27]<!--[endif]--> Считаем необходимым привести контраргументы, которые А. Д. Панов высказал в частном обсуждении этой критики: «Вся наука, и самая фундаментальная в особенности, уже развивается предельно интенсивно. Появление каких-то новых технологий (по аналогии с сельским хозяйством) не спасет, так как развитие науки и без того уже представляет собой непрерывный процесс появления новых технологий. Дальше и новее просто некуда. В каком смысле можно еще более интенсифицировать этот уже по определению предельно интенсифицированный процесс и что это может означать, пока непонятно. Поток открытий в биологии (и потенциально в медицине и т. д.) моим взглядам на самом деле не очень противоречит. С одной стороны, над всем этим продолжает нависать диалектика “смены лидера эволюции”, из которой вроде следует, что всему этому со временем должен быть положен какой-то предел или все это со временем будет иметь какое-то лишь второстепенное значение. Это касается общей философской подоплеки моей статьи (и, мне кажется, здесь есть что обсуждать). С другой стороны, чисто технически мои модели ориентированы главным образом на экстремально фундаментальную науку, которой является прежде всего фундаментальная физика микромира и космология. Это та наука, которая отвечает на вопросы, что есть основа всего сущего и откуда все пошло, и именно она оказывается весьма затратной. Это четко обозначено в статье. Биология не является ни экстремально фундаментальной наукой – она изучает высшие системные уровни бытия, но не его основу, – ни экстремально затратной. Она оказывается вне рамок действия той модели, которую я обсуждаю».
<!--[if !supportFootnotes]-->[28]<!--[endif]--> По словам М. Коэна (1958: 281–282), идея всеобщей эволюции, начиная с трудов Спенсера, оказала наибольшее влияние на людей и так возбудила их воображение, как оно возбуждалось лишь немногими интеллектуальными достижениями со времен коперниковской революции. Добавим только, что если Г. Спенсер был особенно популярен в США, то в Европе переворот в умах был вызван прежде всего теорией Ч. Дарвина.
<!--[if !supportFootnotes]-->[29]<!--[endif]--> Хотя, конечно, были и интересные, даже в чем-то плодотворные попытки совместить религиозные и эволюционные основания в теориях развития универсума и разума. Ярким примером является работа П. Тейяра де Шардена Феномен человека (1987).
<!--[if !supportFootnotes]-->[30]<!--[endif]--> Эта часть обзора будет опубликована в следующем выпуске альманаха.
<!--[if !supportFootnotes]-->[31]<!--[endif]--> Среди важных причин были и объективные, в частности именно в это время были совершены прорывы в ряде областей науки, как-то: в генетике, социологии, этнологии, которые временно оказались мало связанными с эволюцией или даже противоречили ее идеям. Многим ученым казалось, что эволюционизм просто не нужен.
<!--[if !supportFootnotes]-->[32]<!--[endif]--> Мы не уверены, что термин «сравнительная эволюционистика» существует. Если нет, то мы предлагаем его ввести.
<!--[if !supportFootnotes]-->[33]<!--[endif]--> Что, кстати, дополнительно подтверждает высказанную идею о том, что общее поле эволюционизма формируется уже давно и что необходимо сознательно работать в направлении развития эволюционной мегапарадигмы и компаративистики.
<!--[if !supportFootnotes]-->[34]<!--[endif]--> Впрочем, точка зрения наблюдателя играет огромную роль и в объяснении космофизических явлений; ряд исследователей на ней строят свои обоснования антропного принципа (см. об этом, например: Дэвис 1985).
<!--[if !supportFootnotes]-->[35]<!--[endif]--> В этой связи нам представляется удачным предложение Н. В. Тимофеева-Ресовского и его соавторов (Тимофеев-Ресовский и др. 1969: 23) использовать для понятия прогресса операциональный подход.
<!--[if !supportFootnotes]-->[36]<!--[endif]--> Эту мысль интересно сравнить с позицией Э. Лекявичюса (в настоящем выпуске) и некоторых других эволюционистов, которые полагают, что признаки экосистемы (и в целом экосистемы) могут эволюционировать, хотя экосистема и не является единицей отбора. На естественный отбор и его результаты оказывают действие не только внутривидовые, но и межвидовые отношения.
<!--[if !supportFootnotes]-->[37]<!--[endif]--> Одним из тех, кто активно ее разрабатывает, является Н. Н. Иорданский, предложивший концепцию ключевого ароморфоза (Иорданский 1977; 2001).
<!--[if !supportFootnotes]-->[38]<!--[endif]--> Они приводят следующие примеры некоторых крупнейших биологических ароморфозов: появление эукариотической клетки; переход от одноклеточных организмов к многоклеточным; переход растений, членисто­ногих и позвоночных к жизни на суше; происхож-дение млекопитающих от зверозубых рептилий (териодонтов); появление человека разумного и др. В качестве же крупнейших социальных ароморфозов они указывают такие трансформации, как переход к производящему хозяйству (земледелию и скотоводству) от присваивающего (охоты, собирательства и рыболовства); соз­дание развитых ирригационных систем, обеспечивших экономический ба­зис первых цивилизаций и государств; появление государства и его аналогов; воз­никновение письменности; создание машинной индустрии и др.
<!--[if !supportFootnotes]-->[39]<!--[endif]--> Поскольку в ней отбор если и имеет место, то проявляется очень нечетко и гораздо слабее, чем в живой материи. Вот почему нам кажется не особенно продуктивной мысль
Н. Н. Моисеева о том, чтобы придать понятиям «изменчивость», «наследственность» и «отбор», по сути, статус общеэволюционных, использовать их в качестве основы языка описания схемы механизмов самоорганизации (см., например: Моисеев 2001).
<!--[if !supportFootnotes]-->[40]<!--[endif]--> Конечно, не в локальном или географическом смысле. Естественно, что на месте суши может появиться море, а на месте звезды – черная дыра. Но качественное сосуществование суши и моря, звезд и планет и т. п. остается почти на том же уровне, что и раньше, тогда как в живой природе более, но не полностью, выражены тенденции к конкурентному вытеснению отдельных видов. Кроме того, понятие межвидовой (и в целом межтаксонной) конкуренции, исключительно важное для биологии, для неживой природы имеет более слабое эвристическое значение.
<!--[if !supportFootnotes]-->[41]<!--[endif]--> Вообще же представляется, что авторы достаточно узко трактуют понятие демографического перехода. Демографическим переходом принято называть смену типов воспроизводства населения, связанную с промышленной революцией, качественными изменениями в здравоохранении, ростом грамотности и т. д., что приводит на первом этапе к падению уровня смертности при сохраняющейся крайне высокой рождаемости (или даже при некотором росте рождаемости), а на втором этапе к резкому падению рождаемости и радикальному замедлению темпов прироста населения. В ядре Мир-Системы, то есть в Европе и Северной Америке, первая фаза демографического перехода (демографическая революция) проходила еще в конце XVIII–XIX вв. В настоящее время в этих и ряде других стран наблюдаются процессы, характерные для второй его фазы (при этом для большинства развитых стран можно уже говорить о завершении демографи-ческого перехода). К настоящему времени все развивающиеся страны, по которым есть данные, также уже вступили во вторую фазу демографического перехода, и, по многим прогнозам, в течение ближайших пяти десятилетий быстрый рост населения прекратится почти во всех развивающихся странах, включая и государства Африки южнее Сахары (см., например: Коротаев, Малков, Халтурина 2007; Гринин, Коротаев 2009:  экскурс 7).
<!--[if !supportFootnotes]-->[42]<!--[endif]--> О концепциях первого и второго демографического перехода (2009: 38–45).

| Просмотров: 8348

Ваш комментарий будет первым
RSS комментарии

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.
Пожалуйста зарегистрируйтесь или войдите в ваш аккаунт.

Последнее обновление ( 13.04.2009 )
 
< Пред.   След. >
© 2017