Cliodynamics
Клиодинамика

 

 НЕФЁДОВ VS. МИРОНОВ

 

М. А. Давыдов

 

О потреблении в России в конце XIX- начале ХХ в.

 

 

                                                             Кн. Васильчиков, вероятно, учился, как и все                   

                                                             мы, тому, что преподается в гимназии; хорошо

                                                             ли или плохо он усвоил себе гимназический 

                                                             курс, это нам неизвестно, но достоверно то, что

                                                             когда он принялся писать свое уче­ное сочине-

                                                             ние, он не считал нужным обременять свой вы-

                                                             сокий полет элементарными сведениями. Нет

                                                             ни одной школьной науки, которая не могла бы

                                                             пожаловаться на пренебрежение с его стороны.

                                                                              

                                                                                                  В. И. Герье, Б. Н. Чичерин.

                                                 

                                                               Прощай, немытая Россия…

                                                             

                                                                                                   М.Ю.Лермонтов            

                                                              

 

 

 

 

Я весьма признателен редакторам альманаха за предоставленную возможность высказать свое мнение по поводу обсуждаемых проблем.

В начавшейся полемике между Б.Н. Мироновым и С.А.Нефедовым я, разумеется,  принимаю сторону Б.Н. Миронова, и этот выбор был не слишком сложен.

С первых страниц чтения статьи Нефедова появляется классическое ощущение дежа вю.

Во-первых, сразу вспоминается монография В.И. Герье и Б.Н. Чичерина «Русский дилеттантизм[1] и общинное землевладение» (Герье, В. Чичерин, Б. 1878), в которой анализируется нашумевшая 130 лет назад книга одного из предшественников Нефедова по поверхностному знанию описываемых сюжетов, а также по «ненависти» к крупному землевладению, князя А. Васильчикова, «Землевладение и земледелие в России и других европейских государствах». И хотя князь Васильчиков написал 1008 страниц, а Нефедов несколько меньше, притом же не упоминая общину ни разу и возлагая вину за голодание миллионов на «грабительскую реформу» и "голодный экспорт", в отношении «дилеттантизма» его текст вполне подтверждает злободневность труда знаменитых русских ученых. Из последнего можно выписывать цитаты для характеристики опуса Нефедова периодами, делая лишь понятные поправки «на девиацию».

Во-вторых, я  никогда не предполагал, в частности, что увижу  «живую» иллюстрацию к работе К.Ф. Головина «Мужик без прогресса или прогресс без мужика?» (Головин, К.Ф. 1895), написанной летом 1895 г., когда в качестве марксистов только-только дебютировали П.Б. Струве и Г.В. Плеханов, тут же подвергшиеся атакам народников, а В.И Ленин с Ю. О. Мартовым даже не создали еще свой «Союз борьбы за освобождение рабочего класса».

О возможности существования такого гибрида народничества и марксизма, как текст Нефедова, я, по бедности воображения, и думать не мог. А если учесть, что он инфицирован еще и мальтузианством…

Характеризуя полемику народников и марксистов, К.Ф.Головин, в частности,  писал: «Но всего забавнее то, что обе стороны с одинаковым рвением защищаются именем Маркса, обличая друг друга в непонимания его учения. Обе стороны, по-видимому, глубоко убеждены, что мнение немецкого публициста в глазах всей чи­тающей России — ultima ratio[2], и что, обеспечив себе его поддержку, можно безнаказанно говорить вздор. Пускаясь в поход, и народники и их враги сперва как будто совершают обряд моления перед домашним идолом Маркса, и затем уже, вымолив себе его благословение, храбро идут на бой» (Головин, 1895 : 9-10)

У Нефедова «друзья народа» «и их враги», социал-демократы, вполне примирившись стараниями автора, накануне сражения за «закономерность» революции 1917 г., воздают теперь почести «домашнему идолу» Мальтуса. За ним, однако, как бы прячутся Маркс и Ленин, причем без разрешения, поскольку они его нещадно  критиковали.

Дело в том, что в концепции Нефедова признание идеи закономерности – и есть тот видовой признак, который важнее немодной нынче идеологической чистоты; они все вместе, условно говоря, едут на трамвае до остановки «Историческая закономерность».

В сущности, поскольку русская революция все равно произошла не вполне «по Марксу», хотя и «закономерно», то  с определенной точки зрения не столь уж важно, что марксистскую закономерность потеснила мальтузианская.  

Как у всякого народника, у Нефедова есть собственная вымышленная Россия.

С одной стороны, она похожа на все другие нищие России из народнической публицистики и советских учебников, но, с другой, тут аккуратно моют руки и активно протирают полы в избе карболкой (буде они существуют).

В его России крестьяне 50 лет «балансируют на грани выживания». И поскольку в таких условиях они, естественно, не едят ничего, кроме хлеба, и не пьют ничего, кроме воды, то по этой причине, по-человечески вполне понятной, «по крайней мере половина крестьян», считает Нефедов, «постоянно испытывала голод и была готова к бунту». Эта, по сути, прямая цитата из М.А. Бакунина заставляет предполагать, что нефедовская  Россия пока обходится без «хождения в народ», затеянного, как известно,  в России настоящей в 1870-х гг. с целью проверить данный постулат.

Здесь в 1905-1906 гг. был смертный (???) голод, который «превратил тлеющую (?!) революцию 1905 года в крестьянскую войну».

О продовольственной помощи, о «царском пайке» крестьяне  Нефедова даже и не подозревают. Власть тут не только не кормит их в неурожайные годы и не слагает с них сотни миллионов рублей продовольственных долгов, но, напротив, здешнее российское правительство всерьез озабочено тем, как побыстрее отправить на погост своих подданных с помощью построенных для «голодного экспорта» «вывозных» железных дорог.

В этом ему содействуют антипатриотично настроенные помещики-дворяне, мало того, что взимающие деньги с крестьян за аренду своих земель и вывозящие «при поощрении властей» хлеб заграницу (а взамен покупающие предметы роскоши), но и – о ужас! – постоянно живущие заграницей. Совсем как Ленин с Плехановым и множеством других борцов с народными страданиями.

В этой России еще до установления советской власти можно было отменить рыночные отношения, но по досадному недосмотру царизма они существуют.

В нефедовской России, как и положено у народников, размер наделов прямо определяет материальный достаток крестьян, в силу чего государственные крестьяне считаются «благополучными», а помещичьи «голодающими» (никаких промежуточных положений, середины, у него, как водится, не бывает принципиально!) и т.д. и т.д.

Словом, умом его Россию не только не понять, но даже и не представить.

 Нефедову требуется доказать, что причины революции 1917 г. объясняются неомальтузианской теорией демографических циклов.

Для этого ему необходимо убедить читателей в том, что быстрорастущее население пореформенной России «на протяжении полувека» «балансировало на грани голода», а потому – в  рамках этой логики – любой  случайный толчок мог запустить мальтузианскую закономерность и привести к социальному взрыву. При этом он считает, что «увеличение среднего роста (жителей России – М.Д.), трактуемое Б. Н. Мироновым как доказательство увеличения потребления, в действительности было следствием распространения мыла и карболки».

Широкое распространение санитарно-гигиенических навыков, происходящее на фоне перманентного недоедания большой, если не большей, части жителей страны – это из области фантастики, причем той ее части, которая именуется «фэнтэзи». Для того, чтобы увидеть, как коррелируют снижение уровня жизни и гигиена с санитарией, достаточно дойти до железнодорожного вокзала и  увидеть тех, кого именуют лицами «без определенного места жительства». Не думаю, что в этом отношении Екатеринбург принципиально отличается от Москвы. Замечу также, что, по моим армейским воспоминаниям и немалому археологическому опыту, запах карболки вовсе не успокаивает чувство голода.

Основную свою аргументацию Нефедов почерпнул у тех, для кого описание бедственного положения российского крестьянства было профессией –  у дореволюционной народнической публицистики и литературы и их прямой наследницы – советской историографии соответствующего спектра

До 1917 г. истинные и мнимые бедствия крестьянства, о которых трубили народники, породившие почти всю оппозиционную литературу, как бы оправдывали борьбу с «ненавистным режимом» царизма, а после 1917 г. они стали естественным оправданием ужасов революции, гражданской войны и «обычной» советской жизни.

В преобладающей своей части эта литература была политически ангажирована и чрезвычайно конъюнктурна и уже в силу этого в большой мере попросту недостоверна[3].

Тому, кто не занимается профессионально пореформенной эпохой, чрезвычайно трудно представить степень политизированности общества того времени.

Для «передовой» русской интеллигенции, которая скромно именовала себя «народолюбивой», притом без кавычек, борьба с «ненавистным режимом» ради грядущей Справедливости  была едва ли не главной жизненной задачей (о России они не думали вовсе!). Во имя этого они были готовы на любое интеллектуальное шулерство, на какие угодно фальсификации, лишь бы это, по их мнению, шло на пользу Делу. Их сегодняшняя, выражаясь мягко,  нечестность оправдывалась будущей Гармонией, суть которой, строго говоря, определяется бессмертным шариковским «Все взять, да поделить!».

Конкретную «родословную» взглядов Нефедова проследить несложно. Это, прежде всего, натурально- хозяйственная концепция народного хозяйства – едва ли не главный источник народнической трактовки российской  аграрной проблематики вообще.

Согласно этому взгляду, «все сельское население должно жить от дохода с собственной земли», а площадь этой земли «уже точно предопределяет размеры дохода». Отсюда следовало, что площадь крестьянского землевладения должна расти в том же темпе, что и численность крестьян. И поскольку этого не происходило, то именно на натурально- хозяйственной концепции базировалось убеждение, что главной причиной кризисного состояния российской деревни является малоземелье (Бруцкус, 1917: 6-7) .

Другими словами, эта теория исходит из того, что крестьяне – Робинзоны, которые не только не могут уйти со своего «острова», но и не имеют возможности ни арендовать, ни покупать землю,  ни заниматься отходничеством и/или промыслами, ни работать в соседних имениях, ни интенсифицировать свое хозяйство. Притом же это клонированные Робинзоны, поскольку не имеют индивидуальных  различий и, в частности, обладают одинаковой мерой трудолюбия, ответственности и т.п.

Идея бедствия крестьян из-за малоземелья, в котором виновато правительство, определяла все остальные построения народнической мысли, да и большей части российского общества в целом.

Вместе с тем натурально-хозяйственная концепция – часть общих воззрений русской интеллигенции на аграрный вопрос, эволюцию которых Н.П. Макаров характеризует следующим образом:  «Он (аграрный вопрос – М.Д.) превратился в во­прос политический; все партии оппозиции, строго говоря, в той или иной мере не мыслили вопроса о «земле» без во­проса  о «воле»;   но очень скоро  произошло   обратное — для „воли" потребовалась «земля».

Поэтому все историческое обоснование аграрного во­проса, в особенности в лице идеи о малоземелье, попало в неразрывную связь с лучшими политическими пережива­ниями русского общества».

В 1877 г. появились известные «Опыты» Ю. Янсона, и «этим исследованием окончательно фиксируется положе­ние о «недостаточности наделов»; идейно от него идут все нити изучения „нужд деревни"».

Не признавать малоземелья представлялось равносильным признанию справедливости существовавших и политического строя и социальных от­ношений[4].

В своем месте мы еще увидим, как „оплакивали" и по­чти хоронили крестьянское хозяйство в основной русской экономической литературе; и этот плач тоже был одним из идейных средств борьбы со старым режимом.

Говорить о прогрессе было довольно трудно; разрешалось это таким экономистам, как напр. В. В., Н. Каблуков и т.п., которых не могли заподозрить в защите правительства и существовавших социальных отношений; но и то Н. А. Каблуков писал, что нужно удивляться, как при таких условиях кре­стьянское хозяйство еще живет...

Быть может самым характерным в этом отношении яв­ляется противопоставление дополнительного наделения ин­тенсификации и отрицание последней как способа вывести крестьянское хозяйство из кризиса.

Принципиальное противопоставление и непонимание условий и экономического значения интенсификации сельского хозяйства, соединяемое с боязнью, что так хотят „замолчать" земельный вопрос или так могут его „замолчать", типично для настроений русского общества, как в широких его партийных и непартийных «ругах, так и в экономической литературе.

Известный редактор сборника по „Аграрному вопросу", одного из серьезнейших течений по своим приемам подхода к вопросу, И. Петрункевич, в предисловии к этому сборнику почти официально формулирует эту позицию. „Если бы урожайность была доведена до нормы западноевропейских стран", то тогда надо бы интенсификацию соединить с общей реор­ганизацией хозяйства; но это путь „медленный" и „обусловленный", а здесь приходится разрешать определенный со­циальный вопрос, формулируемый как малоземелье.

…Условия  политической и социальной жизни выдвинули крестьянский вопрос как один из вопросов социально-политической борьбы;   это придало крестьянскому вопросу особую важность и интерес, но это и взяло его во власть соответствующей его постановки, сводящейся к установлению обнищания, разложения деревни в области познавания реальности жизни и к требованию земли в области программных построений» (Макаров, 1920: 8-10).

Что и говорить, комфортно причитать по трафаретам!

Очень удобно «познавать реальности жизни», т.е. проводить статистические обследования, когда заранее знаешь, что надо «устанавливать»!

Разумеется, эти первичные исследования крестьянского хозяйства  становились основанием для построений более высокого уровня обобщения, которые делались уже идеологами левого лагеря, для масштабных выводов социально-политического характера. Земская статистика для противников Власти стала подсобным орудием пропаганды, притом же одним из самых убедительных – с цифрами, не будучи профессионалом, не поспоришь! А профессионалов сразу записывали в реакционеры, в «охранители» со всеми вытекающими последствиями.

Об этой неискренности, о дву(три?)смысленности народнических позиций Макаров пишет в другой работе: «Деревня не умирает, деревня не отупела совсем—говорили они в идейной борьбе с маркси­стами, не переставая твердить обратное в идейной борьбе с правительством. Деревня не разлагается, капитализм ее не затрагивает—и этому обоснованием являлись многие, многие томы земских статистических исследований крестьянского хозяйства» (Макаров, 1918: 17).

Советская историография, как известно, полностью усвоила, расширила, дополнила и усилила негативистские подходы к дореволюционной истории России, которые были сутью оппозиционной литературы. При этом «как бы ни критиковали народнических авторов некоторые советские историки, какое бы пренебрежение ни сквозило в их оценках взглядов народников, тем не менее «историки-марксисты» прекрасно усвоили основное из их трудов — народническую концепцию аграрного развития пореформенной России. Главным ее постулатом, как известно, было бедственное положение подавляющего большинства крестьянства — всегда, везде, при любых обстоятельствах» (Давыдов, 2003: 5).

«До 60-х годов прошлого столетия в России… преобладало крепостническое  хозяйство дворян-помещиков. При крепостном строе не могла по-настоящему развиваться промышленность. Подневольный крепостной труд давал низкую производительность труда в сельском хозяйстве. Весь ход экономического развития толкал к уничтожению крепостного права. Царское правительство, ослабленное военным поражением во время Крымской войны и запуганное крестьянскими «бунтами» против помещиков, оказалось вынужденным отменить в 1861 году крепостное право.

Но и после отмены крепостного права помещики продолжали угнетать крестьян. Помещики ограбили крестьян, отняв, отрезав у них при «освобождении» значительную часть земли, которой крестьяне  пользовались раньше. Эту часть земли крестьяне стали называть «отрезками». Крестьян заставили платить помещикам выкуп за свое «освобождение» - около двух миллиардов рублей.

После отмены крепостного права крестьяне  вынуждены были на самых тяжелых условиях арендовать помещичью землю…

Таким образом, оставалось почти то же положение, что и при крепостном праве…

Помещики выжимали последние соки из отсталого крестьянского хозяйства различными грабительскими способами (аренда, штрафы). Основная масса крестьянства из-за гнета помещиков не могла улучшать свое хозяйство. Отсюда крайняя отсталость сельского хозяйства в дореволюционной России, приводившая к частым неурожаям и голодовкам.

Остатки крепостнического хозяйства, громадные подати и выкупные платежи помещикам, которые нередко превышали доходность крестьянского хозяйства, вызывали разорение, обнищание крестьянских масс, заставляли крестьян уходить из деревень в поисках заработка. Они шли на фабрики и заводы. Фабриканты получали дешевую рабочую силу».

Это – вовсе не из текста С.А.Нефедова о мальтузианском кризисе в России, как может на первый взгляд показаться, а из  «Истории Всесоюзной Коммунистической партии Советского Союза» издания 1950 г. (с.5-6).

Таковы истоки взглядов Нефедова.

Впрочем, может быть, он об этом не осведомлен, подобно  герою Мольера, не знавшему, что он говорит прозой?

Поскольку Нефедову необходимо заполнить пропасть между желаемым и тем, что было в действительности, для его построений особую важность обретает проблема достоверности его главного источника - урожайной статистики ЦСК МВД.

В разделе своего текста «Дискуссия вокруг статистики» Нефедов, в частности, пишет: «Из российских историков за введение поправок к данным ЦСК в последнее время выступают М. А. Давыдов… и Б. Н. Миронов… Оба историка не привлекают каких-либо новых данных и ссылаются на старые работы А. Ф. Фортунатова и Д. И. Иванцова».

Хотя Нефедов и упоминает мою книгу, я сомневаюсь в том, что он знаком с ней, ибо значительная ее часть посвящена доказательству мифологического характера проблемы "голодного экспорта", играющего в мальтузианских построениях Нефедова ключевую роль.

Во-первых, на А.Ф. Фортунатова я не ссылался и никаких поправок  к урожайной статистике не предлагал. Это просто не входило в мои задачи.

Во-вторых, мнение Нефедова о том, что я не «привлекаю каких-либо новых данных», попросту не соответствует действительности.

Проблему достоверности урожайной (и не только) статистики я рассматривал, в частности,  в связи с исследованием темы «Внутренний и внешний хлебные рынки  в конце XIX - начале XX вв. и проблема «голодного экспорта», в результате которого я присоединился к тем специалистам, которые считают урожайную статистику ЦСК МВД, деликатно выражаясь, не всегда достоверным источником.

Мое заключение было логическим выводом из сравнительного анализа материалов  транспортной статистики ("Сводной статистики перевозок по русским железным дорогам", статистики речных перевозок МВД и урожайной статистики ЦСК МВД), подкрепленного данными нарративных источников.

Меня интересовало, какая доля урожая главных хлебов в производящих губерниях  перевозилась по железнодорожным и водным путям в конце XIX - начале XX вв. Понятно, что при этом использовались данные, «очищенные» от «двойного счета»; это необходимое условие при анализе водно-железнодорожного сообщения (Давыдов 2003, с.38-47).

Сопоставление выявило следующую тенденцию. Доля перевозок от урожая нестабильна и колеблется в широком диапазоне, что, в общем, естественно.

Однако весьма непросто найти рациональное объяснение тем 12-ти случаям, приводимым в моих таблицах, когда суммарное отправление зерна превышает, иногда более чем вдвое (!) урожай данного года, при том, что статистика речной транспортировки, как считали ее составители, недоучитывала четверть перевозок! Полагаю, что и остальные выявленные мной факты, когда  доля перевозок превышает половину урожая, нередко достигая 70, 80, 90% и более – заслуживают серьезного внимания (Давыдов 2003, с.61-73). В этих губерниях подобный факт был бы не слишком удивителен во времена «военного коммунизма», в «год Великого Перелома» и последующие годы настоящего голодного экспорта (а не того, который с таким пафосом клеймит Нефедов), но в начале ХХ века это немыслимо.

Большинство выявленных явно спорных случаев относится к неурожайным годам – 1901, 1908 и 1911, в чем нельзя не увидеть определенную систему. Я высказал предположение, что причина этого проста и тривиальна – в неурожайные годы происходило занижение урожайности респондентами ЦСК МВД, или, что то же самое, преувеличение масштабов бедствия.

Этот вывод, сделанный на основании сопоставления урожайной и транспортной статистики, вполне подтверждается и многочисленными нарративными источниками, которые позволяют утверждать, что и в обычные («средние») или урожайные годы эта тенденция безусловно имела место.

Компетентные современники в разные годы, в разных губерниях фиксируют типологически схожие ситуации: «Статистика вообще очень неверное зеркало экономического быта, а там, где она вынуждена полагаться на показания волостных писарей, ей нельзя доверять и подавно» (Головин, 1895: 70); «В душе крестьянина кроется какое-то недоумение, не позволяющее ему уяснить самому себе: в пользу ли улучшения хозяйства или ухудшения ему следует давать ответы», и определяющую роль в ответах играет  «стремление его (крестьянина. – М.Д.) всегда и во всем (из-за боязни увеличения податей или других соображений) уменьшить цифры, касающиеся его экономического благосостояния»  (Юрьевский, 1914: 162-168); «Большинство крестьян-хозяев,   по  этим  соображениям, уменьшают размеры собранного урожая в сообщаемых ими сведениях и сгущают краски, указывая на недород» (Ермолов, 1909 т.1: 378-379); «В таблицах резко бросается в глаза чрезвычайно большая разница в высоте урожаев на соседних с показательными учреждениями крестьянских полях – по определениям агрономического персонала со статистическими сведениями губернского земства о средних урожаях в 1912 году – на основании сообщений волостных правлений… Приведенный факт, по нашему мнению, лишний раз подтверждает общеизвестное явление – неуклонную тенденцию волостных правлений уменьшать в своих сведениях высоту полученного сбора хлебов» (Агрономическая организация 1913: 71-72); «На это было в Государственном Совете мною (т. е. А.С.  Ермоловым. – М.Д.) сказано, что при существующей системе собирания сведений о продовольственных потребностях и порядке ассигнования средств на их удовлетворение, МВД не имеет других способов, как основываться на донесениях и запросах с  мест, несомненно, весьма часто преувеличенных, и сколько-нибудь достоверными данными располагать не может» (Ермолов, 1909, т.1: 540-541); «Почти отовсюду указывается на необходимость улучшения порядка собирания и разработки статистических сведений об урожае… При этом указывается на недостоверность статистических сведений всякого рода, собираемых при посредстве сельских писарей»( Ермолов, 1909, т.2 Приложения: 6).

Источники фиксируют устойчивую, иногда агрессивную неприязнь крестьян к любым попыткам выяснить истинное положение дел в их хозяйстве, шире – детально понять их жизнь вообще, особенно если эти попытки исходили от «начальства» (а земские и иные статистики, безусловно, воспринимались ими в этом качестве).

Вот что пишут, например, агрономы землеустроительных комиссий Области Войска Донского о своих попытках обследовать крестьянские хозяйства: «Цель обследования была более глубокой: нам хотелось выяснить, как относятся крестьяне вообще к анкетам и различным обследованиям; опыт убедил нас в том, что с этим нужно быть поосторожнее. В противном случае можно столкнуться с явлениями, от которых у обследователя опускаются руки и отпадает всякая охота к дальнейшим шагам в этом направлении. Темнота, невежество и предрассудки многих крестьян заставляют последних относиться с недоверием к настойчивым расспросам для выяснения тех или иных областей сельского хозяйства»; «Не скрою, что обследование сопряжено с громадными трудностями, благодаря косности невежества отдельных групп крестьян, но отсутствие статистических данных является громадным тормозом для продуктивного и целесообразного развития агрономической помощи населению»; «Массовые обследования до настоящего времени не производились и вряд ли в ближайшее время будут произведены. Причин, которые служат тормозом к такого рода начинанию, много. Главная же из них та, чтобы не породить в среде крестьян нелепых слухов и тем самым не заставить их облечься вновь в броню недоверия и боязни вообще к агрономическому персоналу, и, в частности, к проводимым мероприятиям. Утверждать, что везде будет именно так, а не иначе, – я не берусь, но все же в большинство случаев, несмотря ни на какие разъяснения и объяснения, с подобными явлениями, пожалуй, встретиться придется»(Отчет 1913: 67,70,75).

Притом же иногда они могли и приукрасить статус-кво, исходя из сугубо личных соображений.

В этом смысле не весьма убедительно выглядит комментарий Нефедовым абсолютно верной мысли Б.Н. Миронова о том, что «крестьяне в равной степени не доверяли  как земствам, так и ЦСК и вряд ли могли сообщить и тем и другим правильные сведения».

Нефедов как бы предостерегающе недоумевает: «То есть под сомнение теперь ставятся не только данные ЦСК, но и корреспондентские данные земств и Министерства земледелия. Напомню, что эти данные предоставлялись добровольными корреспондентами, которых никто не заставлял лгать».

О-о, если бы в жизни  все было так просто, как представляется С.А. Нефедову!

Как будто люди, в том числе и «добровольные корреспонденты», лгут только тогда, когда их заставляют! 

Полагаю, здесь следует прислушаться к мнению  А.Кауфмана: «Читатель знает, что с 1893 г., особенно с 1900 года, земской статистике подчинены оценки земель для целей земского обложения. Это обстоятельство, конечно, повысило практическое значение статистики для земства—но повысило отнюдь не в таком направлении, какое было бы способно снискать статистике доверие и симпатии населения.

Напротив: раз собираемые статистикой данные непосредственно предназначаются для использования в целях обложения: раз, следовательно, от результатов статистики непосредственно зависит, или, во всяком случай, может зависеть, размер налоговой тягости; раз, значит, эти результаты могут быть непосредственно выгодны для одних и непосредственно убыточны для других,—отношение населения к статистике, которое прежде было, может быть, только безразличным, становится опасливым и недружелюбным, и это опасливо- недружелюбное отношение населения является одним из серьезнейших затруднений для правильного функционирования статистики.

Чтобы земская статистика… приобрела, в самом деле, доверие и сочувствие массы населения—то доверие и сочувствие, которое так облегчило бы ее работу и повысило бы достоверность ее результатов, необходимо, чтобы земская статистика приняла непосредственное участие в земской работе…» (Кауфман, 1915: 4-5).

Рассматривая проблему связи агрономии и статистики, Кауфман описывает недостатки «корреспондентского приема», «основного приема, которым оперирует текущая сельскохозяйственная статистика, как земская, так и государственная». Недостатки сбора сведений через добровольных корреспондентов «чрезвычайно существенные» - «это, прежде всего, именно случайность состава корреспондентов,—случайность, притом как количественная, так и качественная……Можно ослабить, но никакими стараниями нельзя совершенно устранить и стремления той или другой части лиц, числящихся в состав корреспондентов, давать сознательно неверные сведения: реже в сторону подсказываемого главным образом тщеславием и другими подобными мотивами преувеличения, чаще—в сторону преуменьшения, внушаемого, главным образом, податными опасениями» (Кауфман, 1915: 17-18).

Как представляется, круг проблем, связанных с проблемой репрезентативности не только урожайной статистики, но и бюджетных обследований, очерчен здесь достаточно четко.

Кстати, именно лихорадочные размышления компетентных специалистов в 1915–1916 гг. о том, сколько же хлеба потребляла и страна в целом, и отдельные губернии, в частности, равно как и длительная, кропотливая работа А.В. Чаянова и его сотрудников над бюджетами, результатом которой стало исследование «Материалы по вопросам разработки общего плана продовольствия населения» (М., 1916) лучше всего показывают, насколько осторожно следует воспринимать материалы как бюджетных обследований, как и урожайной статистики, составляющие основу той источниковой базы, на которой преимущественно основываются суждения о величине потребления пищевых продуктов в дореволюционной России. Они, по меньшей мере, далеко не всегда являются достоверным источником, а весьма часто они попросту несостоятельны.

Вышесказанное не означает, что 100% показаний российской сельскохозяйственной статистики неверны. Однако по меньшей мере наивно на этих данных строить безоговорочную модель душевого потребления с подсчетом якобы реальных сотых долей пудов и процентов и полагать, что эти построения соответствуют действительности.

Мы вынуждены, тем не менее, использовать указанные материалы, поскольку нам необходимы  ориентиры, обладающие хотя бы относительной  устойчивостью во времени.

Я убежден, что можно пользоваться и урожайной статистикой ЦСК МВД, зная вектор искажения, понимая, что в действительности положение дел с урожайностью, скорее всего, было лучше, чем она его рисует, но не воспринимая ее данные  как поэтический текст, т.е. как нечто абсолютное и абсолютно достоверное.

Конкретные экскурсы Нефедова в историю и источниковедение не выдерживают ни малейшей критики. Вот несколько примеров, наглядно это иллюстрирующих.

«Области, которые не могут обеспечить себя продовольствием за счет местных ресурсов, по определению (чьему??? – М.Д.) считаются перенаселенными, в этих областях Сжатия население ищет себе работу в ремесле или промышленности, чтобы получить продовольствие путем обмена».

То есть, по Нефедову, Великий Новгород был «перенаселен» уже в домонгольские времена, поскольку во многом довольствовался привозным, в частности, «низовым» хлебом. Равно как и Архангельская и Олонецкая губернии в более позднее время!

«Данные губернаторских отчетов  – это те данные, которые реально имеются в архивах, и которые принимает большинство историков. Однако Б. Н. Миронов занимает иную позицию», - укоризненно сетует Нефедов.

Что и говорить, факт нахождения отчетов в архиве – сильный аргумент в пользу их абсолютной  достоверности! Это, во-первых. А, во-вторых, он, что, полагает, будто вопросы репрезентативности источников решаются всенародным голосованием?

«Несостоятельной», - продолжает Нефедов, - «является и ссылка Б. Н. Миронова на то, что крестьяне и помещики стремились преуменьшить урожайность: ведь губернаторские отчеты писали не крестьяне, а чиновники и губернаторы, которые, как мы видим на примере И. И. Вильсона, старались всемерно завысить «отчетность».

Нефедов определенно путает Россию с какой-то другой страной. На уровне его претензий можно бы и знать, что в реальной Российской империи губернаторов и их чиновников, в отличие от секретарей обкомов и райкомов в СССР, за размеры урожайности не наказывали и не поощряли, ибо тогда справедливо считалось, что сие выходило за пределы их компетенции. Критерии профпригодности бюрократии до и после 1917 г. несколько различались.

Равным образом, это Политбюро ЦК ВКП(б) (позже – КПСС) определяло размеры экспорта и импорта всего вплоть до чулочно-носочных изделий и бритвенных лезвий, а вовсе не имперское правительство, как почему-то думает Нефедов, и т.д.

Далее. По меньшей мере недоумение вызывает следующий пассаж Нефедова: «Таким образом, имеющаяся статистика скорее завышает, чем занижает уровень потребления – но гадать об этом бессмысленно: в реальности мы имеем то, что имеем – данные губернаторских отчетов».

«Мы имеем» несколько больше, чем полагает, сообразно уровню своей образованности, Нефедов, изучающий, кстати, не XV и не XVI века российской истории, когда пробелы в источниках имеют катастрофический характер. Есть источники и помимо губернаторских отчетов, о которых он, видимо, и понятия не имеет! Надо «всего лишь» идти в архивы и библиотеки, работать (и, возможно, не один год!), искать документы, а не обтесывать историю страны под свою предвзятую схему.

Пытаясь доказать непродуктивность расходования доходов от экспорта хлеба, Нефедов не вполне корректен. Так, он берет «для примера» данные за 1907 г. и, в частности, пишет, что на импорт сельхозтехники было истрачено 18 млн.руб. Однако в 1908 г. этот показатель составил уже 27,7 млн.руб., в 1909 г. – 40,2, в 1910 г. -42,5, в 1911 г. – 57,9 млн.руб., в 1912 г. – 63,5 и в 1913 г. – 51,1 млн.руб. (Давыдов, 2003: 346), о чем Нефедов не считает нужным сообщить. Почему он не взял «для примера» 1912 или 1913 гг.?

Собирая воедино все, что, по его мнению, так или иначе говорит о тяжелом положении народа, Нефедов пишет: «Голод привел к невиданной до тех пор волне крестьянских волнений. В 1848 году было зарегистрировано 160 крестьянских волнений – число, примерно в четыре раза превышающее средний уровень».

«Невиданная до тех пор волна крестьянских волнений»!

Бог мой, сколько пафоса по поводу «аж» 160 волнений в стране, в сельской местности которой насчитывалось тогда более 330 тысяч поселений! (Миронов, 1998, т.1: 291)

Могу подсказать, какую долю составляют населенные пункты, по которым прокатилось это цунами классовой борьбы, от общего числа  сельских поселений в России середины XIX в. – 0,05%  - целых пять сотых процента! Ну просто Пугачевщина!

Далее. Он пишет: «Две половины населения, «благополучная» и «голодающая», примерно соответствовали двум категориям крестьян, бывшим государственным и бывшим крепостным крестьянам.

Исходной причиной имущественного неравенства в деревне была половинчатая реформа 1861 года, освободившая помещичьих крестьян с крайне недостаточными наделами и сохранившая феодальное землевладение помещиков.

В 1877 году средний двор бывших помещичьих крестьян имел надел в 8,9 десятин, а средний двор государственных крестьян – 15,1 десятины. В результате роста населения к 1905 году наделы уменьшились и составляли соответственно 6,7 и 12,5 десятины (Анфимов 1980:  табл. 18).  Эти данные говорят о том, что в деревне существовало резкое разделение имуществ, при котором одна половина крестьян была чуть ли не вдвое богаче другой. Таким образом, по крайней мере половина крестьян постоянно испытывала голод и была готова к бунту.

Имущественное разделение крестьян имело географический аспект: в эпоху своего расцвета крепостничество укрепилось, прежде всего, в центральных областях государства, в то время как на окраинах преобладали государственные крестьяне».

Вот что пишет об этом министр земледелия двух последних российских  императоров, А.С. Ермолова: «Что собственно следует разуметь под малоземельем и какой размер землепользования мог бы считаться для крестьян достаточным?

Мне пришлось на своем веку изъездить всю Россию (кроме самых северных губерний) и значительную часть Сибири. Оказалось, что нет такой местности в России – кроме разве северных губерний – где не приходилось бы выслушивать жалобы на малоземелье, на земельное утеснение.

Жалобы эти раздаются, например, на Северном  Кавказе, в казачьих станицах, где наделы достигают еще и ныне 20 и более десятин на душу. Слышны они и в Сибири… Приходилось мне, например, в Олонецкой и в Пермской губерниях встречаться с наделами в 30-40 и более дес. на душу, из которых фактически утилизируется лишь незначительная часть.

Что же, и это считать малоземельем, и таким крестьянам отводить дополнительные наделы?...

Очевидно, что в дело в огромном большинстве случаев, не в абсолютном  малоземельи, а в недостаче земли для сохранения стародавних форм экстенсивного хозяйства, не соответствующих более ни изменившимся условиям жизни, ни современной численности населения.

Но изменять формы хозяйства можно, хотя это требует и труда, и времени, и знаний, - а создавать вновь землю нельзя, - для отживших, но упорно удерживаемых приемов земледелия ее всегда будет недоставать…

Обращаясь к губерниям центральной России, мы и в них прежде всего столкнемся в фактом чрезвычайного разнообразия величины крестьянской надельной земли – от 0,25 дес на ревизскую душу крестьян, сидящих на дарственном наделе, продолжая низшим средним и высшим наделами крестьян бывших помещичьих, которые в среднем редко превышали 3-3,5 дес. на ревизскую душу, и кончая 8-10 и даже 15 десятинами на душу крестьян государственных.

Заметим мимоходом, что особой разницы в благосостоянии крестьян, размеры землепользования коих столь различны, за исключением только действительно бедственного положения тех из них, которые сидят на даровом нищенском наделе – во многих случаях констатировать нельзя, а напротив, иногда крестьяне  на меньших наделах живут зажиточнее, нежели в селениях многоземельных» (Ермолов, 1906: 4-5).

При этом «суммы, выручаемые крестьянами от обработки своих надельных земель далеко не пропорциональны площади этих наделов, и во многих случаях при меньшей площади надела они получают с него не только относительно, но и абсолютно больше, нежели в других губерниях крестьяне  с наделов более крупных», что «чем площадь надела больше, тем производительность его и чистый получаемый от десятины доход меньше» (Ермолов, 1906: 39-41).

Более чем наглядной иллюстрацией методы Нефедова является следующий факт.

В таблице 2 он приводит суммарные подсчеты потребления по 53 губерниям Европейской России. В таблице 4, весьма важной для его «построений», мы видим, однако, лишь 30 губерний.

Резонный вопрос – а что случилось с другой половиной страны, с 23 губерниями и областями Европейской России – Казанской, Пензенской, Симбирской, Саратовской, Самарской, Астраханской, Бессарабской, Херсонской, Екатеринославской, Таврической, Ставропольской, Подольской, Волынской, Олонецкой, Виленской, Ковенской, Гродненской, Эстляндской, Курляндской и Лифляндской губерниями, а также Областью Войска Донского, Кубанской и Терской областями?

Нефедов пишет, что «представляется важным исследовать динамику потребления в региональном разрезе, чтобы установить, каковы были различия в уровне потребления, какие области России были богатыми, и какие – бедными. Для решения этого вопроса необходимо привлечь данные транспортной статистики. Такие данные имеются в распоряжении историков, но они обладают некоторыми дефектами: имеются пробелы в отношении водных перевозок в Поволжье, и, что более существенно, недостаточно данных о перевозках так называемых «второстепенных» хлебов – в том числе, гречихи, проса и кукурузы. Поэтому нам пришлось исключить из рассмотрения губернии Степного Юга и ограничиться рассмотрением района, где преобладало возделывание «главных хлебов»: ржи, пшеницы, ячменя и овса».

Людям, далеким от аграрной истории России, в частности, участникам дискуссии, которые читают тексты С.А. Нефедова, возможно, трудно оценить уровень некомпетентности сказанного.

Смею уверить читателей, что приведенных Нефедовым аргументов совершенно недостаточно для исключения из анализа всей Новороссии и Предкавказья,  Среднего и Нижнего Поволжья, а также Олонецкой, двух из трех Юго-Западных губерний, Литвы и Прибалтики, о причинах невнимания к которым Нефедов не счел нужным упомянуть, хотя, повторяю, в таблице 2 он приводит подсчеты по 53 губерниям Европейской России.

Бессмысленно говорить о том, что он, видимо, искренне не понимает, что источников, в том числе и статистических, без «некоторых  дефектов» не бывает в принципе и что задача исследователя, в числе прочего, состоит в их (дефектов) преодолении, насколько это возможно, а в данном случае это вполне возможно!

Я не задаю вопроса о том, какие именно «пробелы в отношении водных перевозок в Поволжье» имеет он в виду, и почему эти пробелы отсутствуют «в отношении» перевозок в бассейнах других рек, в том числе и довольно большой части той же Волги, сведения о которых Нефедов приводит.

Я не спрашиваю о том, кому, кроме Нефедова, и каких именно «данных о перевозках так называемых «второстепенных» хлебов – в том числе, гречихи, проса и кукурузы» недостаточно для анализа потребления в самых благодатных краях страны.

Я хочу сказать, что таких данных более, чем достаточно, к тому же они отнюдь не находятся в спецхране. Они содержатся в выпусках "Сводной статистики перевозок по русским железным дорогам", посвященных перевозкам хлебных грузов. "Сводная статистика" позволяет восстановить перевозки не только всех вообще хлебов, но и каждого в отдельности, в том числе и упомянутых, в масштабах всей Империи за 1890-1913 гг. Источник надо «только» обработать.

Правда, процедура это  весьма трудоемкая.

Конечно, куда проще и удобнее говорить о голоде, хотя бы и мнимом, исключив из анализа свыше 40% губерний Европейской части страны, притом же из числа наиболее процветающих, производивших основную массу товарного, в том числе и экспортного, хлеба, по смехотворной причине якобы нехватки или неполноты статистических данных. Кажется, не времена Всеволода Большое Гнездо обсуждаются.

Конечно, кульминацией рассуждений Нефедова является раздел о "голодном экспорте" хлеба.

В 2003 г. при характеристике народнического спектра историографии я говорил, «что сама постановка вопроса о «голодном экспорте» имеет вполне провокационный характер — подразумевается некий, пусть и не всемирный, но заговор против нормального питания российского крестьянства. Если довести идеи народнической публицистики (и С.А. Нефедова – М.Д.) до логического конца (или абсурда, что в данном случае совершенно одно и то же), то придется признать, что одной из приоритетных задач правительства Российской Империи было максимальное ухудшение положения собственного народа. И для этого в числе других средств оно использовало экспорт хлеба.

Нельзя не заметить, что такой подход выдвигает экспорт хлеба не просто как главную, но чуть ли не как единственную причину недоедания российских крестьян. То есть, если бы хлеб не вывозили, то крестьяне питались бы нормально» (Давыдов, 2003: 211-212).

Моя ирония оказалась совершенно неуместна. Я-то наивно полагал, что подобные нелепости остались в прошлом, но Нефедов буквально убеждает в обратном.

Он пишет: «Потребление оставалось на уровне минимальной нормы, но душевой чистый сбор в период с середины XIX века по начала ХХ века существенно вырос. Если бы все произведенное зерно оставалось в стране, потребление в начале XX века достигло бы примерно 25 пудов на душу – уровня социальной стабильности. Однако стремительный рост экспорта после постройки «вывозных» железных дорог привел к тому, что в 1870-90 гг. при росте душевого производства потребление убывало.

Возникает естественный вопрос: почему это происходило? Почему был возможен вывоз, доводящий крестьян до голода? Очевидно, существовал слой землевладельцев, имевших для продажи большие количества хлеба, и этот хлеб при поощрении властей уходил за границу, в то время как миллионы бедняков голодали». (выделено мной- М.Д.)

По законам драматургии тут должна быть немая сцена.

Однако это – как бы научный текст.

В 1895 г. К.Ф. Головин писал: «Нетрудно в  произведениях  гг. народников оты­скать места, где они оплакивают постройку железных дорог, как пагубный дар буржуазной цивилизации, сманившей мужицкий хлеб из родных гумен на всемирный рынок. У Глеба Успенского — главного представителя народничества в беллетристике,—есть любопытная тирада… где сожаление о погибающей старине распространяется и на лучинушку,  выгнанную из мужицкой избы пагубной конкуренцией керосина», и при этом «им  пред­ставляется как-то, что производство, рассчитанное для вывоза на рынок, непременно должно сопро­вождаться ограблением народной массы в пользу более ловкого и более зажиточного меньшинства» (Головин, 1895: 12);

Несколько ниже он добавляет: «В основе их (народнических построений) лежат две главные идеи: быт  земледельческого населения   следует  устроить  так,   чтобы   оно могло обходиться без   постороннего  заработка, и народное сельское хозяйство должно быть рассчитано не для вывоза, а для потребления дома. Нужды нет, что при этих условиях Россия не  только никогда не достигнет крупного промышленного развития, но что и земледелие останется у русского народа на довольно низком уровне; и к тому же, по мере расширения обрабатываемой площади, про­дукты ее будут постепенно дешеветь. Цель производства не барыш, за которым гонится только капиталистический эгоизм, а лишь обеспечение на­рода от нужды. Пусть урожаи будут низки, пусть русское производство сохранит свое  теперешнее однообразие, и у русского мужика не окажется свободных денег,—лишь бы он был сыт и твердо сохранился у него старинный общинный уклад,— об остальном заботиться незачем. И если нам приходится выбирать между экономическим  прогрессом и свободою народа от растлевающего влияния капитализма и наемного труда, мы лучше откажемся от мишурных успехов, купленных дорогой ценою народного порабощения» (Головин, 1895: 26).

Осудив "голодный экспорт", Нефедов начинает разоблачение тех, по чьей вине страдало отечественное крестьянство: «Кто были эти землевладельцы? Ответ, лежащий на поверхности, – это помещики. Действительно, помещики были кровно заинтересованы в том, чтобы продавать свой хлеб на мировом рынке, где цены были много выше, чем в России».

Позволю себе задать вопрос (один из множества).

Головин писал все же о людях, учившихся в XIX в.

Я не знаю, где Нефедов получал образование в ХХ веке, но предполагаю, что все же политэкономию капитализма там преподавали. А впечатление такое, что Нефедов и понятия не имеет о соотношении спроса и предложения. Неужто ему на 2-м курсе не объяснили, помимо прочего, что при переходе от натурального хозяйства к меновому, сопровождающемуся строительством железных дорог, в том числе и «вывозных» (тоже претензия! Видимо, чтобы получить одобрение Нефедова, Власти надо было строить железные дороги только между Урюпино и Валуйками) - «стремительно растет» не экспорт, а доступ хлеба – безразлично чьего (хоть марсианского!) – на рынок, а уж рынок «решает», куда и какой хлеб будет в итоге отправлен, что продавец заинтересован в достижении лучшей цены и что ему при прочих равных безразлично, кто ее платит?

Боюсь, не объяснили.

Иначе он не задавал бы подобного вопроса: «Но, может быть, Россия получала от хлебного экспорта какие-то другие преимущества?» и не давал бы такого категоричного ответа: «Таким образом, помещики продавали свой хлеб за границу, покупали на эти деньги заграничные потребительские товары и даже жили частью за границей. На нужды индустриализации шла лишь очень небольшая часть доходов, полученных от хлебного экспорта».

К.Ф. Головин в одном месте так комментирует писания народника В.П. Воронцова: «Г. В.В., между прочим, не без комизма восклицает: «что выиграла Россия от того, что за последнее двенадцатилетие вывоз ее керосина увеличился в 350 раз и достиг цифры 50 мил. пудов»?

Ответ содержится в самом вопросе: она вы­играла всю продажную стоимость этих миллионов пудов, всю оплодотворяющую силу приобретенных капиталов. Г. В. В. наивно воображает, по-видимому, что суммы, полученные крупными произ­водителями, так и остаются в их кармане, не принося стране никакой пользы. Могло бы это про­изойти лишь в том случае, если бы все эти производители были Плюшкиными, добывающими деньги, чтобы запирать их у себя в сундуки, Неужели г. В. В. ни от кого не слышал, что крупные капиталы, хотя бы приобретенные немно­гими лицами, становятся могучим стимулом про­изводства и обмена; что многочисленные мертвые богатства ждут не дождутся у нас оживляющего прикосновения капитала и предприимчивости?» (Головин, 1895: 59).

Как можно видеть, рыночные отношения (и экспорт в том числе) Нефедов трактует с позиций классово-«патриотических». В силу того, что и народники, и дореволюционные марксисты, беспокоясь о судьбах классов, о судьбе России не думали вовсе, на помощь ему приходит советский марксизм с обвиняющими интонациями образца 1946-1953 гг.

Потом он утешает читателей тем, что не только в России были такие антипатриотичные и бессердечные помещики, совсем некстати вспоминая страны «второго издания крепостничества» (в веках этак XVI-XVII ) и приводит не имеющую ни малейшего отношения к пореформенной России мысль Ф.Броделя, долженствующую, как он почему-то воображает, подтвердить его мнение о том,  что  «русский хлебный экспорт (!) был остатком феодализма (!!!), он был основан на феодальном по происхождению (!!) крупном землевладении и на той власти, которую еще сохраняло русское дворянство (!)».

Вообще манера цитирования Нефедовым зарубежных авторов и ссылок на них весьма напоминает характеристику Головиным стиля изложения раннего П.Б. Струве: «Как свежевыпущенный из корпуса моло­дой офицер при каждом удобном случае звякает шпорами, так и наш юный исследователь то и дело угощает читателя мудреными терми­нами, очевидно, желая пощеголять своею начи­танностью» (Головин, 1895: 86).  

Далее Нефедов строго замечает: «Напомним, что согласно современным воззрениям, уничтожение крупного землевладения является необходимым элементом «революции модернизации» - это теоретическое положение было сформулировано одним из создателей теории модернизации С. Блэком на основе обобщения опыта социальных революций и реформ в развивающихся странах» (и зачем-то пытается привязать сюда «проект Витте-Кутлера», который к рассматриваемым сюжетам относится чуть ближе, чем Соборное Уложение 1649 г.).

Нефедов, полагаю, уже не так юн, как Струве в 1895 г., но, вспоминая Головина, «здесь он, очевидно, уже чересчур бойко звякнул шпорами» (Головин, 1895: 87).

Бедный Александр II!

Вот кто главный виновник страданий российского крестьянства!

Теперь-то уж всем должно быть ясно, что Ему надо было 19 февраля 1861 г. не Манифест об освобождении крестьян подписывать, а «Декрет о земле», и сразу ликвидировать частную собственность на землю, чтобы «революция модернизации» прошла успешно и страна избавилась от мучений мальтузианского кризиса! А там, чем черт не шутит, может быть и Совнарком возглавить?!

Ну как все это можно обсуждать всерьез?

Нефедов слышал о «борьбе за землю», но снова как-то уж очень буквально все понял.

Конечно, он не первый из борцов с крестьянским малоземельем (людей, как правило, хотя и заинтересованных, но не всегда сведущих), с кем созерцание карты России сыграло злую шутку.  Поклонникам «черного передела» российские просторы обещают куда больше, чем могут дать в действительности, о чем и до революции неустанно твердило немало компетентных отечественных специалистов.

Советовать Нефедову «учить матчасть» я не стану, а ограничусь следующим эпизодом, характеризующим последствия реализации ликвидации крупного землевладения в России.

При разоблачении бедствий пореформенной эпохи Нефедов нередко черпает вдохновение у народнического экономиста Н.П. Огановского.

В 1922 г. вышла его работа «Очерки по экономической географии  России (в связи с мировым хозяйством, по новейшим статистическим материалам)», которая предваряется  следующим  весьма любопытным Предисловием (а, точнее, предуведомлением): «Издательство Н.К.З. «Новая деревня» выпускает книгу проф. Огановского по экономической географии России, курс лекций, прочитанных автором в 1-м Московском Государством Университете, как исходное пособие для изучения производительных сил Республики.

К сожалению, автор не мог удержаться на объективной позиции и допустил ряд совершенно неправильных выводов. Так, на стр.81-83, в отделе «Распределение земли после революции» он утверждает, что «формальный переход (всей земли к крестьянам после 1917 г. – М.Д.) принес лишь незначительную прирезку», между тем, как сам же автор, пользуясь данными Б.Н.Книповича, несколькими строками выше приводит цифры, указывающие на многомиллионное увеличение площади крестьянского землепользования.

Он считает, что переход всей земли от помещиков к трудовому крестьянству, есть не «главный эффект» и говорит лишь об уничтожении экономической зависимости крестьян от помещиков. Но на стр.82 он рисует картину падения нашего рубля и разрушение революцией городской промышленности и указывает на разрушительное влияние продразверстки, не давая ясного и точного объяснения, почему эта продразверстка была введена».

В 1922 г. та самая власть, которая вскоре обеспечит, по Нефедову, уровень «социальной стабильности» в 25 пудов хлеба на душу, еще ограничивалась такими вот Предисловиями, которые ставили старых «борцов» за землю из «народолюбивой» русской интеллигенции на то место, на котором хотела их видеть. После обеспечения ею (властью) означенного уровня разговор с теми, кто, приветствуя революцию, посягает тем не менее на «единственно верное» понимание ее значения, будет другой.

А вот, кстати, и сам текст Огановского: «Но как бы то ни было – везде после революции крестьяне  оказались владеющими 96-98% всей удобной площади (кроме леса): однако фактически в виде ли купчей или арендованной, половина частновладельческой земли уже ранее оказалась в руках крестьян. Это формальный переход принес им лишь незначительную прирезку. Даже по официальным данным в 29 губерниях Европейской России эта прирезка увеличила в среднем земельный надел одного едока с 1,87 дес. до 2,26 дес., т.е. всего на 0,39 дес. Но так как в прирезанную землю входила арендованная, то в действительности средняя прибавка не превышала, вероятно, 0,2 дес. на едока. И, конечно, не в этой микроскопической прибавке заключался главный положительный эффект революции для крестьян» (Огановский, 1922: 81).

Я хочу спросить Нефедова, как согласуется приведенная информация – совсем  не секретная, кстати,  - с его демагогическими филиппиками в адрес помещичьего землевладения, якобы обрекавшего крестьян на 50-летнее «балансирование на грани голода»?

Пытаясь подтвердить свои рассуждения о классовом характере хлебной торговли, о связи экспорта исключительно с помещиками (до этого и народники не всегда додумывались!), он пишет: «При 712 млн. пудах среднего ежегодного вывоза в 1909-1913 гг. помещики непосредственно поставляли на рынок 275 млн. пудов. Эта, казалось бы, небольшая цифра объясняется тем, что крупные землевладельцы вели собственное хозяйство лишь  на меньшей части своих земель; другую часть они сдавали в аренду, получая за это около 340 млн. руб. арендной платы. Чтобы оплатить аренду, арендаторы должны были продать (если использовать среднюю экспортную цену) не менее 360 млн. пудов хлеба. В целом с помещичьей земли на рынок поступало примерно 635 млн. пудов – эта цифра вполне сопоставима с размерами вывоза.

Конечно, часть поступавшего на рынок зерна поступала с крестьянских земель, крестьяне были вынуждены продавать некоторое количество зерна, чтобы оплатить налоги и купить необходимые промтовары; но это количество (около 700 млн. пудов) примерно соответствовало потреблению городского населения».

Итак, Нефедов, непонятно почему, убежден, что помещичий хлеб до последнего пуда шел строго на экспорт, а крестьянский – на потребление компатриотов-горожан. Доказать этого он, понятно, не может. Из приводимых им цифр следует, что помещики сами злонамеренно экспортировали лишь 38,7% хлеба. Остальные 61,3% вывозятся вследствие другой подрывной акции помещичьего дворянства – сдачи крестьянам земель в аренду: «Чтобы оплатить аренду, арендаторы должны были продать … не менее 360 млн. пудов хлеба». Вынужденный характер аренды в глазах Нефедова, видимо, несколько реабилитирует крестьянство за участие в антинародной акции по получению Россией главного источника валюты, т.е. в экспорте хлеба.

Я намеренно не касался пока главной жемчужины, воистину – перла – этого сюрреалистического повествования.

Вот она: «Можно условно представить, что зерно с помещичьих полей шло на экспорт, а зерно с крестьянских – на внутренний рынок, и тогда получится, что основная часть помещичьих земель как бы и не принадлежала России, население страны не получало продовольствия от этих земель, они не входили в состав экологической  ниши русского этноса».

Это уже чересчур даже для такого любителя «ответов, лежащих на поверхности», как Нефедов.

Я не говорю о том, что представить эту, академично выражаясь, нелепую конструкцию, тем более «условно», конечно, можно, но что, честное слово, лучше этого не делать.

Я оставляю в стороне стиль мышления автора – «можно условно представить» «и тогда получится… что… как бы…»

Я хочу задать автору простой вопрос – а кому  принадлежали помещичьи земли? Англии, Германии, Австро- Венгрии, Франции? Может быть, США? Или оптом Тройственному Союзу или Антанте?

Кто платил налоги за эти земли? В чью пользу шли средства, полученные от обложения этих земель?

Кто работал на этих землях и зарабатывал там деньги для своих семей? Гастарбайтеры, не входившие в «русский этнос»? Тогда это –  открытие.

И что такое, кстати,  в контексте обсуждаемых проблем истории Российской Империи пореформенного времени «экологическая  ниша русского этноса»?

На каком основании Нефедов решил, что «население страны не получало продовольствия от этих земель»? Ведь двумя строками выше он пишет об аренде крестьянами помещичьих земель? Выходит, они «арендовали для аренды», во-первых, и для того, чтобы Нефедов об этом упомянул, во-вторых?

До такого не додумывались, кажется, и в 1920-е годы.

Что мы обсуждаем?

Чтобы уменьшить зависимость  читателей от нефедовских конструкций, а заодно и показать их настоящую цену, приведу несколько характеристик аграрного развития России конца XIX - начала XX вв. (Давыдов, 2003: 81-181)

Среднегодовую структуру потребления главных хлебов в 1909-1913 гг. позволяет восстановить издание «Производство, потребление и перевозки хлебов в России в 1909-1913 гг.» (Пг., 1916), используемое и С.А. Нефедовым. Этот комбинированный источник, дающий достаточно близкую – с  учетом состояния источниковой базы – к  реальной картину, который вполне можно использовать как ориентир, как бы подводит итоги эволюции российского хлебного рынка в пореформенную эпоху.

Рожь. Эта культура, «главный крестьянский хлеб», доминировала среди главных хлебов – 36,3% потребления по стране в целом; 40,0 % в Европейской России. В 50 из 63 губерний этой части страны на рожь приходилось от 1/3 до 2/3 потребления главных хлебов, притом в 28 губерниях – более 50%. Нехватка ржи фиксируется в 51 губернии из 87, показатели которых мы рассматриваем; общая величина ее равна 105352 тыс. пуд. Более трети (35%) этого количества приходится на Петербургскую и Московскую губернии, 39,2 % – на Владимирскую, Петроковскую, Новгородскую, Тверскую, Смоленскую, Костромскую, Калужскую и Ярославскую, которые ввозили от 3 до 8 млн. пуд. ржи. Таким образом, почти 3/4 нехватки ржи в Империи было сосредоточено в 10 из 87 губерний.

Пшеница. Доля ее в потреблении главных хлебов составляла 28,3% в целом по стране и 24,1 % в Европейской ее части. В 34 из 87 губерний на нее приходилось от 1/3 до 2/3 потребления, причем 22 из этих 34 губерний располагались в Азиатской части России. Две столичные губернии и Ферганская область поглощали 22,1% общего недостатка пшеницы, равного 216208 тыс. пуд., а 22 губернии с нехваткой от 3 до 10 млн. пуд. – 56,2 %. Более слабая, в сравнении с рожью, концентрация (по числу губерний) нехватки пшеницы отражает, полагаю, относительную ограниченность ареала производства товарной пшеницы, а также растущее ее потребление в губерниях ржано-овсяного пояса.

Избыток пшеницы в количестве 492193 тыс. пуд. распределялся между 32 губерниями, но, конечно, не в равной степени. Почти 2/5 его концентрировалось в Донской и Кубанской областях и Самарской губернии, 27,6% – в Херсонской, Екатеринославской и Таврической губерниях, а 22,4% в пяти губерниях с избытком от 10 до 25 млн. пуд. То есть, 89,5% "лишней" пшеницы приходилось на 11 губерний.

Ячмень. Среди главных хлебов как потребительская культура он занимал скромное место – 11,8% в общем потреблении по России в целом; 12,0% в ее Европейской части.

Лишь в 19 из 87 губерний на его долю приходилось более 20% потребления и только в шести из них – более 1/3. Подавляющее большинство губерний практически самообеспечивалось ячменем, ибо хотя недостаток его отмечается в 47 губерниях, но размеры его сугубо символические – 9078 тыс. пуд., что вполне можно объяснить несовершенством статистики. На столичные губернии приходится 28,6 % этого количества.

Зато избыток ячменя был весьма внушительным – 236858 тыс. пуд. в 40 губерниях, но для большинства из них он, как и недостаток, был чисто номинальным. При этом пять Новороссийских губерний и Кубанская область концентрировали 85,5% "лишнего" ячменя, свидетельствуя об экспортном характере этой культуры.

Овес. На его долю приходилось в целом по стране 23,6% потребления главных хлебов, а в Европейской России – 24,0%. Суммарная нехватка овса в 57 губерниях определяется в 78096 тыс. пуд., но более половины его – 52,1% этого количества – поглощали две столичные губернии, а 8,1% – Варшавская и Петроковская, которым не хватало чуть более 3 млн. пуд. Наконец, 22,1% концентрировались в 11 губерниях с нехваткой от 1 до 3 млн. пуд.

Избыток овса в количестве 139928 тыс.пуд. отмечается в 30 губерниях. На Тамбовскую, Тульскую, Рязанскую, Орловскую, Казанскую губернии приходилось 54,9% этого количества, а 37,2 – на 9 губерний с избытком от 3 до 10 млн. пуд. Всего на эти 14 губерний приходилось 92,1% избытков овса.

Итак, концентрация в небольшом числе губерний как недостатков, так и излишков главных хлебов в 1909-1913 гг. была весьма высокой. Участие отдельных губерний в хлебной торговле было далеко неравноценным. Равным образом и концентрация отправления главных хлебов также была высока. Достаточно сказать, что половину всей ржи в стране отправляли восемь губерний из 87, пшеницы – пять, ячменя – две, овса – 7 губерний. Это показывает, насколько далеко зашел процесс специализации конкретных губерний и регионов на товарном производстве отдельных хлебов.

Таковы некоторые важные характеристики хлебного рынка накануне войны с точки зрения производства главных хлебов, а также их избытков и недостатков. В этой картине, казалось бы, нет ничего необычного – разделение губерний на производящие и потребляющие весьма четко укладывается в устоявшиеся представления о черноземных и нечерноземных губерниях – первые вывозят хлеб, вторые его потребляют. Однако это не вполне точно. Ведь наличие избытков и недостатков – явление историческое, другими словами преходящее. Когда-то и в нечерноземных губерниях были избытки хлеба, а Центрально-Промышленный район, наряду с Центрально-Черноземным, лидировал по величине урожаев. Как известно, объемы ввоза и вывоза хлебов являются важными характеристиками той стадии аграрной эволюции, которую переживает данный регион в изучаемый период. А эта стадия в значительной степени связана с численностью населения и степенью индустриализации региона.

Избытки хлеба покрывали потребности внутреннего и внешнего рынков.

В таблицах 1 и 2 представлены сведения о структуре хлебного экспорта в абсолютном и относительном выражении.

Таблица 1. Среднегодовой экспорт хлеба из России за 1889-1913 гг. (тыс.пуд.)

 

Источники: Материалы к пересмотру торгового договора с Германией. Вып. V. Россия. Привоз, вывоз и направление вывоза главнейших сельскохозяйственных продуктов за 1884-1910 гг. Пг., 1915; Сельское хозяйство России в ХХ веке. М., 1922. Лященко П.И. Зерновое хозяйство и хлеботорговые отношения России и Германии в связи с таможенным обложением. Пг., 1915.

 

Таблица 2. Cреднегодовой экспорт хлебов за 1889-1913 гг. (в процентах к общему вывозу)

 

Как можно видеть из приведенных таблиц, вплоть до 1909-1913 гг. пшеница со значительным отрывом лидировала среди экспортных культур. Вывоз ее по абсолютной величине возрастал, однако доля в хлебном экспорте постепенно падала с 41,9% в 1889-1893 гг. до 35,6% в 1909-1913 гг. и 29,2-31,2% в 1911-1913 гг.; даже в урожайные 1912-1913 гг. вывоз ее уменьшился и по абсолютной величине, что весьма показательно.

Экспорт ячменя стабильно возрастал по обоим показателям и в 1911-1913 гг. обогнал пшеницу – факт небывалый. В 1889-1893 гг. на ячмень приходилось 17,5%, а в 1909-1913 гг. – 31,2% вывоза всех хлебов (в 1913 г.– 36,8%). В сумме пшеница и ячмень давали от 60 до 72% всего экспорта, и не будет ошибкой сказать, что вывоз хлеба из России в конце XIX – начале XX вв. – это главным образом вывоз пшеницы и ячменя, специально производившихся на экспорт в Новороссии и Предкавказье.

Нетрудно заметить, что экспорт ржи стабильно снижался, достигая в предвоенное пятилетие величины урожая, скажем, Пензенской губернии в те же годы, но уже никак не Курской или Уфимской. Почти в три раза упала доля ржи в экспорте – с 14,5 до 5,5%. Вывоз овса по пятилетиям показывает рост, хотя и незначительный, но очевидно его существенное снижение в 1912-1913 гг. Экспорт муки был невелик, что отражало, в частности, недостаточное развитие мукомольной промышленности в России. Увеличивался как в  абсолютном, так и в относительном выражении экспорт второстепенных хлебов, большую часть которого составляли кукуруза, отруби и жмыхи – в отдельные годы он превышал 20%. Очевидна неустойчивость экспорта как отдельных главных, так и всех хлебов вообще – перепады в соседние годы иногда достигают 300 и более процентов.

Это закономерно ставит вопрос о соотношении размеров экспорта хлеба и урожаев.

В таблице 3 можно видеть данные о соотношении между урожаями и вывозом главных хлебов в конце XIX - начале XX вв.

 

 

Таблица 3. Динамика урожаев (63 губ.)  и экспорта главных хлебов в 1893-1913 гг. (тыс. пуд.)[5]

ГОДЫ		РОЖЬ			ПШЕНИЦА			ЯЧМЕНЬ			ОВЕС
			Доля			Доля			доля			доля
	Урожай	Экспорт	экспорта	Урожай	Экспорт	Экспорта	Урожай	Экспорт	экспорта	Урожай	Экспорт	экспорта
			от сбора			от сбора			от сбора			от сбора
1893	1114720	37053	3,3	709718	160455	22,6	421166	111228	26,4	673044	56801	8,4
1894	1341087	85671	6,4	697675	209762	30,1	351272	153139	43,6	673910	94395	14,0
1895	1203995	95541	7,9	626017	242752	38,8	327682	108319	33,1	648948	66739	10,3
1896	1181142	83717	7,1	606512	224633	37	324955	81605	25,1	645948	67512	10,5
1897	962730	78837	8,2	475589	218327	45,9	306308	89441	29,2	527772	43617	8,3
1898	1097484	71418	6,5	678029	183564	27,1	397797	106320	26,7	556332	25264	4,5
1893-1898	1150193	75373	6,6	632257	206582	32,7	354863	108342	30,5	620992	59055	9,5
1899	1356886	67097	4,9	653989	112224	17,2	289865	74549	25,7	805157	28463	3,5
1900	1393641	104063	7,5	657550	122979	18,7	309358	53676	17,4	720215	80047	11,1
1901	1137353	92692	8,1	667132	143853	21,6	313397	77631	24,8	527812	80317	15,2
1902	1378534	109395	7,9	931437	190701	20,5	442096	104165	23,6	786122	63333	8,1
1903	1354909	94273	7	916678	262372	28,6	465857	145619	31,3	645135	59517	9,2
1899-1903	1324265	93504	7,1	765357	166426	21,7	364115	91128	25	696888	62335	8,9
1904	1506805	73377	4,9	1033855	289368	28	451541	151838	33,6	943773	54062	5,7
1905	1090758	67588	6,2	944168	301726	32	450371	138263	30,7	754674	127327	16,9
1906	982671	73725	7,5	749260	228184	30,5	408430	148810	36,4	561168	69544	12,4
1907	1193880	52213	4,4	727345	147065	20,2	459972	132665	28,8	728461	26137	3,6
1908	1168799	31775	2,7	812723	94127	11,6	491606	161389	32,8	739477	29374	4,0
1904-08	1188583	59736	5	853470	206609	24,2	452384	146593	32,4	745511	61289	8,2
1909	1351606	43288	3,2	1182093	322154	27,3	622676	219202	35,2	946088	74623	7,9
1910	1299405	47758	3,7	1162046	383683	33,0	602788	244702	40,6	856205	83947	9,8
1911	1151182	64420