Cliodynamics
Клиодинамика





Locations of visitors to this page

web stats

Скачать статьи

Форум


Причины Революции

Навигация
Главная
Клиодинамика
Статьи
Методология и методы
Конференции
СМИ о клиодинамике
Библиотека
- - - - - - - - - - - - - - -
Причины Русской Революции
База данных
- - - - - - - - - - - - - - -
Ссылки
Помощь
Пользователи
ЖЖ-Клиодинамика
- - - - - - - - - - - - - - -
English
Spanish
Arabic
RSS
Файлы
Форум

 
Главная arrow Причины Русской Революции arrow Гринин Л.Е. МАЛЬТУЗИАНСКО-МАРКСОВА «ЛОВУШКА» И РУССКИЕ РЕВОЛЮЦИИ
Гринин Л.Е. МАЛЬТУЗИАНСКО-МАРКСОВА «ЛОВУШКА» И РУССКИЕ РЕВОЛЮЦИИ Версия в формате PDF 
Написал AK   
07.02.2009
Л

 НЕФЁДОВ VS. МИРОНОВ

 

Л. Е. Гринин

 

МАЛЬТУЗИАНСКО-МАРКСОВА «ЛОВУШКА» И РУССКИЕ РЕВОЛЮЦИИ

(к дискуссии Б. Н. Миронова и С. А. Нефедова)

 

 

1. Предварительные замечания.

 

 

Так уже получается, что в процессе обсуждения участниками дискуссии двух противоположных точек зрения вместо двух появляется гораздо больше мнений. Моя статья не будет исключением, т.к. добавит еще одну точку зрения, хотя в известной степени ставит целью найти возможность совмещения позиций дискутантов.

 

Но, прежде всего, хотелось бы поблагодарить обоих исследователей за интересные, основательно фундированные и актуальные работы, за возможность глубже понять, в чем состоит специфика статистических данных по изучаемому вопросу, увидеть спектр мнений, высказываемый в историографии, сильные и слабые стороны разных позиций, источников и проблематику их интерпретации. Вслед за остальные участниками дискуссии вынужден признать, что без собственных глубоких исследований, сделать вывод о предпочтительности или большей точности того или иного источника крайне сложно. С другой стороны, если задачу не удается решить только с помощью обращения к статистике потребления, то нужны обращения к другим данным, в т.ч. и косвенным. В этом плане показатели антропометрических данных заслуживают всяческого внимания, хотя, очевидно, что полностью полагаться на них было бы неправомерно. Но, возможно, еще большую значимость имеют общие тенденции развития страны[1]. Крайне важно также обращение к аналогичным периодам в истории других стран (что показывает в своей статье С.А. Нефедов (2009 наст. выпуск; см. также Нефедов 2005, 2007), и в некотором плане пытаюсь сделать и я).

 

Но в процессе привлечения таких косвенных данных или важных аналогий есть опасность чрезмерного давления теории. Собственно в настоящей дискуссии, на мой взгляд, вполне проявляется эта тенденция, поскольку, кажется, что над обоими дискутантами их теория довлеет в большей степени, чем было бы желательно, она и определяет полярность в предпочтении тех или иных авторов и источников, приводит порой к неоправданным выводам и интерпретациям фактов, даже отрицанию вполне очевидных вещей. В частности, в целом, представляется, что С.А. Нефедов преувеличивает бедность и недопотребление в значительной части крестьянства российских губерний, а Б.Н. Миронов преуменьшает их.

 

Поскольку в дискуссии затронуты очень сложные проблемы, а также специальные вопросы, комментарий в любом случае окажется неполным, однобоким и фрагментарным. В статьях обоих авторов рассматривается временной отрезок XIX–начала XX веков. В своем комментарии я остановлюсь только на последних двух-трех десятилетиях, которые, на мой взгляд, являются наиболее важными для понимания причин русских революций.

 

2. В чем все-таки основной вопрос дискуссии?

 

В статье С.А. Нефедова и Б.Н. Миронова обсуждается вопрос о том, понижался ли жизненный уровень и уровень потребления российских крестьян в XIX–начала XX веков вследствие роста малоземелья и недостаточной доходности крестьянского хозяйства под влиянием роста демографического давления. Несколько утрируя, отметим, что С.А. Нефедов считает наиболее ясным показателем уровня жизни среднедушевое потребление калорий (прежде всего количества хлеба), Б.Н. Миронов, помимо этого, обосновывает другой комплексный показатель – средний рост и индекс массы тела. Несомненно, что эти показатели крайне важные. Однако потребление калорий (даже если мы имеем стопроцентно признанные данные – чего в настоящий момент нет) не являются полным показателем уровня жизни, на что правильно указывает С.В. Цирель (2009 наст. выпуск), который также подчеркивает, что совокупность условий, определяющих качество жизни, очень сложно оценить каким-либо одним показателем уровня жизни. Тем не менее, на мой взгляд, в этом плане крайне интересным показателем был бы валовой доход (или национальный доход) на душу населения и особенно его динамика (если она устойчиво росла, то даже при отсутствии роста потребления, это свидетельствовало бы о росте уровня жизни, хотя и однобоком). Б. Н. Миронов (2009а наст. выпуск) хотя и приводит данные о национальном доходе на душу населения на 1913 год, не дает данных о динамике его роста[2]. Но судя по целому ряду различных показателей роста тех или иных отраслей сельского хозяйства (см., например, Лященко 1956) его рост не только не отставал от роста населения, но даже обгонял его (см. также Таблицу 1).

 

Таблица 1. Производство хлеба и картофеля на душу населения [3]

 

Периоды

Население в млн.

Чистый сбор хлебов и картофеля в млн. четвертей

На одну душу населения приходится в четвертях чистого сбора

Зерновых хлебов

картофеля

1864–1866

 61,4

152,8

2,21

0,27

1883–1887

81,7

255,2

2,68

0,44

1900–1905

107,6

396,5

2,81

0,87

 

А рост промышленности и тем более существенно опережал рост населения, по некоторым, возможно, завышенным данным, объем российской промышленности вырос в 4 раза с 1890 по 1913 годы (Черкасов, Чернышевский 1994: 395), в результате чего постоянно росла доля промышленного производства в национальном доходе. Таким образом, общий рост национального дохода на душу населения имел место. А это значит, что и уровень жизни рос, хотя, повторю, однобоко и по-разному в отношении разных групп населения.

 

Следовательно, уровень жизни и уровень потребления, хотя и тесно связанные особенно в отношении крестьян вещи, однако не синонимичные. Уровень доходов может расти, но уровень потребления оставаться тем же или даже несколько снижаться, если избыток доходов направляется на иные цели (скажем, накопления и приобретение земли, орудий труда, пропиваться и т.п.). Но бесспорно, что крестьяне стали больше потреблять промышленных товаров, алкоголя, различного рода услуг (в т.ч. медицинских, образовательных)[4].

 

С другой стороны, в отношении релевантности антропометрических данных, и сам Б.М. Миронов признает, что питание являлось важным, но не единственным фактором, обусловливавшем состояние здоровья населения. Оно действовало в сложной взаимос­вязи с другими факторами (Миронов 2002). Я думаю, что конкретно в отношении дореволюционной России они, действительно, служат показателем того, что питание населения хотя и было невысоким, но в целом не только не падало до уровня физиологического выживания, а напротив, несколько росло[5]. Поэтому, а также на основе статистических данных, приведенных Б.Н.Мироновым, его позиция в отношении уровня жизни российского населения позиция выглядит более предпочтительной и более соответствующей общей экономической тенденции России как страны с быстро развивающейся промышленностью и с растущим объемом сельского хозяйства.            

 

И все же, если бы спор шел только о том, был ли более или менее удовлетворительным уровень потребления российских крестьян до революции и повышался ли он или нет, проблема оставалась бы достаточно узко специальной. Но проблема выглядит гораздо острее. Дело в том, что вопрос, которым С.А. Нефедов начинает свою статью: «Была ли русская революция начала XX века случайностью или кризис был обусловлен долговременными экономическими процессами?» – фактически центральный вопрос дискуссии. Вполне логично также он спрашивает, почему, все же произошла революция, если, по мнению Б.Н. Миронова, уровень «в целом удовлетворял существовавшие в то время потребности в продовольствии» (Миронов, 2008: 95).

 

Позицию С.А. Нефедова, что русская революция была совсем не случайной, а имела глубокие причины под собой, я разделяю полностью. Но я не согласен с причинами, которые он считает главными. С.А. Нефедов дает на свой вопрос, по сути, вполне логичный, но почти фаталистический ответ: «Фактически, демографический взрыв был приговором старой России: при существовавшем распределении ресурсов страна не могла прокормить нарождающиеся новые поколения» (Нефедов 2009, наст. выпуск). Таким образом, по его мнению, революция была неизбежна потому, что Россия находилась в состоянии сжимающейся мальтузианской ловушки, выйти из которой она не могла, что неизбежно раньше или позже должно было привести к катастрофе. Такой фатализм, вступающий в противоречие с мощной динамикой роста производства в стране, на мой взгляд, не может приниматься как безусловный. Далее я попытаюсь показать, что в этом подходе, на мой взгляд, является правильным, а что нет. Б.М. Миронов в настоящей статье не отвечает на вопросы о причинах русской революции. Формально, конечно, его задача другая: показать, что в России уровень потребления был выше, чем считает С.А. Нефедов, и этот уровень постепенно, хотя и медленно рос. Тем не менее, вопрос о причинах революции встает неизбежно: если все шло на подъем, в чем причина нарастающего недовольства в обществе, почему произошла революция, была ли революция только случайностью? И Б.Н. Миронов должен был бы дать на него ответ, хотя бы в своей ответной реплике Нефедову «Ленин жил, Ленин жив, но вряд ли будет жить» (будем надеяться, что он даст его в окончательном своем резюме по дискуссии). Я солидарен с С.В. Цирелем, который считает, что ответ Б.Н Миронова: «недостаток у двух последних императоров и общественности терпимости, мудрости и дальновидности привел к революции, погубившей в пучине многие достижения двухвековой модернизации», высказанный им в другом своем произведении (Миронов 2003, 270), вряд ли что-либо объясняет[6].

 

Таким образом, вопрос, почему на фоне такого, казалось бы, в целом благоприятного экономического развития в течение, по крайней мере, двух десятилетий нарастало общественное недовольство властью и фактически шла конфронтация всех слоев с верхами, крестьянства с землевладельцами, рабочих с хозяевами и т.п.?– является центральным вопросом дискуссии, что и подтвердили комментарии других ее участников. Давно обсуждается, не была ли в конечном счете революция случайностью, вызванной войной? На мой взгляд, нет, хотя доля случайности в столь успешной и быстрой февральской революции была, известная доля случая была и в захвате власти большевиками. Но нет никакого сомнения, что России и без войны стояла на пороге революции. Представляет интерес посмотреть, каким образом рост производства и даже потребления мог теоретически и фактически сочетаться с ростом общественной напряженности?

 

К этому мы вернемся чуть позже, а сейчас я хотел бы дополнительно привести несколько аргументов и цифр в пользу тезиса о росте потребления в России, также рассмотреть вопрос о значении русского экспорта.

 

3. По поводу уровня жизни, роста производства некоторых продуктов и экспорта

 

Ниже я вернусь к вопросу о том, была ли Россия в абсолютном мальтузианском кризисе и мальтузианской ловушке. Однако сразу же надо заметить: если под мальтузианским кризисом понимается абсолютное ухудшение диеты крестьянства, постепенное уменьшение средней нормы потребления в связи с ростом населения и отставанием от него роста производства, то такой ситуации в России не было, хотя заметные элементы недопотребления у значительной части населения, безусловно, имели место. Но в целом, как говорилось выше, рост производства вообще и рост производства продуктов питания обгонял рост населения.

 

Поскольку в России был и быстро развивался внутренний рынок (и быстро рос оборот внешнего), росли города и была достаточно высокая внутренняя миграция, даже те потребляющие губернии, где производство хлеба и картофеля было недостаточным, не были в положении абсолютной мальтузианской ловушки, т.к. могли производить иную высокотоварную сельхозпродукцию (лен, масло и т.п.) и соответственно приобретать продовольствие. Об этом не стоило бы и говорить, если бы уровень потребления не мерялся С.А.Нефедовым строго в натуральных величинах. О том, что период натурального хозяйства давно закончился, свидетельствуют данные, которые приводит Б.Н. Миронов (2009а, наст. выпуск), что уже начале ХХ в. земледелие давало крестьянам менее половины дохода, промыслы по разным оценкам – 22 – 28 %, доходы от скотоводства, огородничества, пчеловодства, рыболовства, собирательства, общинной собственности по бюджетным данным – 22 % (см. также его данные о доле денежных доходов в общем доходе крестьян). К 1913 году ситуация, возможно, еще более изменилась в пользу несельскохозяйственных занятий. Таким образом, рост товарности и промышленности позволял диверсифицировать доходы крестьянства, что вело к определенному росту потребления (по крайней мере, в среднем). О росте товарности можно судить по Таблице 3. При этом рост цен на продукты питания особенно в последний период с 1909 по 1913 годы был значительным, рост товарности аграрного производства опережал рост населения, что означает, что имелись стимулы и имелись резервы для увеличения внутреннего производства.

 

Конечно, рацион крестьян часто был скудным и не особенно разнообразным, весной продовольствия во многих семьях не хватало, в периоды недородов питание было и вовсе неважным, но в целом оно было выше физиологической нормы. При недостаточной достоверности статистических данных (с учетом того, что главные аргументы вращаются вокруг цифры 10–15% в ту или иную сторону от объемов душевого потребления) крайне важно установить динамику роста производства и потребления продовольствия. Представляется, что в целом она была повышательной. При этом, хотя хлеб и картофель составляли основу питания россиян до революции, однако, кажется, есть основания считать, что шел рост потребления некоторых других продуктов, что вполне возможно вело к уменьшению хлеба и картофеля в рационе россиян, по крайней мере, в среднестатистическом выражении[7]. Такая тенденция была общеевропейской, хотя в России проявлялась и слабее. В этой связи приведу данные по двум довольно показательным продуктам, которые реально активно внедрялись в питание россиян: сахара и растительного масла. Производство сахара выросло с 1897 года с 38,8 млн. пудов до 92,37 млн. пудов, то есть в 2,4 раза (Брокгаузъ, Евфронъ 1991: 237; Лященко 1956: 412–143; Иоффе 1972: 173). Производство растительного масла выросло с 3 млн. (48 тыс. т.) в 1893 г до примерно 33,6 млн. пудов, или 538 тыс.т. в 1913 г. (Брокгаузъ, Евфронъ 1991: 239; Иоффе 1972: 172), о есть рост более чем в 10 раз. Разумеется, рос и экспорт продовольствия (см. Таблицу 3), но в целом, абсолютный прирост, остающейся в стране, по-видимому, существенно превышал рост населения[8]. С 1901 по 1912 питейные доходы казны возросли примерно в 2 раза, при этом с сельского населения также в два раза[9]. Все это позволяет согласиться с Б.Н. Мироновым, что наблюдался некоторый рост доходов крестьян (и населения в целом[10]), а также, видимо, можно считать и некоторое количество добавочных калорий. В целом все это говорит о том, что имел место пусть и медленный, но рост потребления.

 

Б.Н. Миронов совершенно правильно отмечает, что в условиях отсутствия необходимой статистики относительно потребления, необходимо обращаться к косвенным источникам. Одним из таких косвенных, но важных источников, на мой взгляд, является русская литература, совершенно никак не затрагиваемая в статьях оппонентов. Хотя русская литература выступает как одна из самых реалистичных в мире, проблемы недоедания, голода никогда не выступали в ней в качестве ведущих, что, как мне думается, косвенно подтверждает уровень потребления, более высокий, чем физиологическая норма. Это полностью относится и к произведениям о крестьянах конца XIX–начала XX веков. Возьмите произведения Л.Н. Толстого о них, или более позднюю «Деревню» А.И.Бунина (которого нельзя заподозрить в симпатии к революционерам), или «Мужиков» А.П. Чехова, или рассказы В.Г. Короленко, или даже произведения просоциалистического М. Горького (хотя бы его трилогию, особенно «Мои университеты»), – нигде проблема недоедания и тем более голода не является ведущей (если вообще присутствует). Главные темы: разрушение моральных, особенно семейных норм из-за стремления к богатству, мироедство, расслоение, пьянство, дикость нравов, бездуховность; отдельная важнейшая тема – малоземелье («куренка некуда выпустить»). «Деревня насквозь беда», – говорит один из героев Горького, но не потому что там голод, а потому, что там пьют, дерутся, нет смысла жизни, темнота, невежество и прочее. Можно также указать, что проблема голода не является ведущей ни в рассказах М. Горького о его бродяжничестве по Руси и о русских бродягах того времени, которые почти всегда могли найти себе работу. Да разве тема недоедания главная, например, в знаменитой пьесе «На дне»? О чем рассуждают опустившиеся люди: разве о хлебе? Нет, о смысле жизни: «Человек – это звучит гордо!». В русской литературе во многих произведениях описываются богомольцы, которым везде подают (пройдите в голодной стране тысячи верст до Киева, побираясь!). Возьмите публицистику Л.Н. Толстого (лучшие источники о дореволюционной жизни в некоторых отношениях), там нет крика о голоде: есть о плохих жилищных и санитарных условиях, безобразиях, дикости нравов и т.п. А вот малоземелье, повторю, действительно, одна из главных тем литературы.

 

Поэтому, следовало бы разделить две стороны проблемы, которые у С.А. Нефедова являются практически синонимичными: малоземелье и балансирование на грани физиологического выживания. Малоземелье, причем постоянно усиливающее – да. Но балансирования на грани голодного физиологического выживания, как описывает С.А. Нефедов – нет, хотя было немало голодноватых районов. В деревне могли убить за землю (за коня – кормильца), но не за хлеб! Мечта хозяйственных крестьян – прикупить (арендовать) землю. Малоземелье и тяжелые условия аренды земли (действительно, полукрепостнической) – вот главные проблемы хозяйственных крестьян[11]. Характерно, что захват земли помещиков, а нередко и семян для ее засева, был одним из наиболее распространенных форм крестьянских волнений до революции.

 

Отметим также, поскольку крестьяне платили незапредельные налоги[12], то что деньги можно было заработать как в деревне, так и в городе, продавать хлеб бедным крестьянам особой нужды не было (см. Таблицу 2), что одновременно как способствовало росту уровня потребления бедняков, так и понижало его, поскольку с отсутствием потребности продавать значительное количество хлеба, исчезала и внешняя необходимость у многих бедняков стремиться к росту производства[13]. Это могло усиливать диспропорции в уровне доходов, расслоение же в русской деревне (хотя это вопрос дискуссионный) было достаточно сильным, что видно даже из Таблицы 2. Производство товарного хлеба было сосредоточено, главным образом, в руках крепких крестьян (кулаков) и меньшей степени в руках помещиков, что видно из Таблицы 2. С учетом того, что цены на хлеб обгоняли остальные цены, их рост был выгоден крестьянству в целом, но, прежде всего, конечно, зажиточным крестьянам. Это было одной из главных причин постоянного роста цен на землю (наряду с демографическим давлением)[14]. Середняки и бедняки поставляли только 28,4% хлеба, при том, что бедняки из них поставляли меньшую часть.

 

Таблица 2. Валовая и товарная продукция хлеба до Первой мировой войны

(по Лященко 1956: 412–413).

 

 

Валовая продукция хлеба

Товарный хлеб (внедеревенский)

% товарности

млн. пудов

%

млн. пудов

%

 

Помещики……………..

Кулаки…………………

Середняки и бедняки…

 

600

1 900

2 500

 

12,0

38,0

50,0

 

281,6

650,0

369,0

 

21,6

50,0

28,4

 

47,0

34,0

14.7

 

Итого…………………..

5 000

100

1 300,6

100

26,0

 

 С.А. Нефедов говорит о российском экспорте как о голодном, по сути, как о чистом вычете из питания крестьян. Думается, что это неправомерно. Стоит рассмотреть этот вопрос в разных аспектах. Думается, что рост экспорта не вредил в целом росту потребления, а напротив стимулировал его. Ситуация с экспортом была такова, что высокие цены на хлеб дополнительно стимулировали рост его производства[15]. Без роста экспорта цены на хлеб внутри страны неизбежно бы были ниже, что не стимулировало бы производство хлеба, в результате производство и соответственно потребление его внутри страны могло бы быть даже ниже, чем при экспорте. Но не менее важно, что экспорт давал стране возможность ввозить капитал, делать внутренние займы (что, кстати, ослабляло налоговое давление на население и фактически частично вело к повышению потребления за счет заемных средств – этого не было бы при слабом рубле, а без экспорта хлеба рубль был бы слабым). Ввоз капитала и машин вел к росту рабочих мест, что позволяло тем же крестьянам зарабатывать больше и потреблять больше.

 

В целом, рост экспорта и товарности вел одновременно к повышению сельскохозяйственного производства и к повышению потребления, но с другой стороны, и к повышению разрыва в доходах между разными слоями крестьянства. В результате социальное напряжение в обществе могло даже нарастать

 


Таблица 3. Рост товарности и экспорта (по Лященко 1956: 278-279).

 

Рост железнодорожных перевозок (как показатель общей товар­ности сельскохозяйственных продуктов) и рост экспорта в 1911 — 1913 гг. по сравнению с 1901 – 1905 гг., по исчислениям П.И.Лященко (там же), характеризуются следующими относительными цифрами (1901 — 1905 гг.= 100):

 

 

Рост перевозок

Рост экспорта

Зерновых хлебов…………………………………

Свекловицы………………………………………

Картофеля………………………………………..

Сахара…………………………………………….

Спирта…………………………………………….

Льна и конопли……………………………….….

Табака……………………………………………..

Мяса……………………………………………….

Яиц ……………………………………………….

Молочных продуктов вообще………………….

Масла……………………………………………..

Птицы битой……………………………………..

122

246

161

159

160

131

136

1 119[16]

141

212

159

150

107

98

365

207

409

131

1936

207

139

205

200

153

 

 

4. Был ли социальный кризис в России?

 

Итак, каким образом сочетались экономический рост и определенный рост уровня жизни и нарастание революционных настроений?

 

Прежде всего, отметим, что рост революционных и оппозиционных настроений далеко не всегда проистекает именно от того, что уровень жизни снизился до предела, до физического выживания. Напротив, нередко такого рода вещи вели просто к вымиранию населения (его разбеганию, деградации и т.п.) без ярких или масштабных общественных проявлений (что может быть связано с неспособностью людей к такого рода сопротивлению, отсутствию у них необходимых организационных форм, физическому ослаблению населения и т.п.) Голод начала 1930-х годов (голодомор) как известно не вызвал сильных волнений, народ просто умирал. Сокращение населения в России в XVI веке при Иване Грозном, связанное с разорением, войной и опричниной, не вызвало таких волнений. Но в иных условиях подобного рода вещи вызывают ожесточенное сопротивление (как было в 1920-21 гг. в России).

 

С другой стороны, а почему собственно революция должна обязательно быть вызвана только существованием на грани физиологической нормы потреблением? На самом деле, как это ни парадоксально, часто революции происходят именно в период некоторого повышения уровня жизни населения, после которого неожиданное временное ухудшение на фоне устойчивого недовольства властью (причем и со стороны высших слоев тоже) вызывает всеобщее возмущение и социальный взрыв. По сути, это доказал еще Алексис де Токвиль, исследуя «старый», то есть дореволюционный (до 1789 г.) порядок во Франции (де Токвиль 1997). Такого рода волнении могут быть связаны с нарастанием острых, но все же не вопроса жизни и смерти людей проблем. Именно неспособность властей решить эти проблемы в условиях, когда все решения завязаны именно на власть, могут вызвать к ней постоянное негативное отношение, а в определенный момент вызвать взрыв. Иногда просто возникает ситуация, когда руководство надоедает населению, но само уже неспособно к защите своей власти. Так произошло и в феврале 1917 года. Таков был конец СССР. При этом мы считали, что в период М.С. Горбачева жизнь стала совершенно невыносимой, а власть надо немедленно сменить. Но оказалось, что жизнь может быть существенно хуже, вроде бы «невыносимой».

 

Сказанное, однако, ни в какой мере не позволяет полностью согласиться с Б.Н. Мироновым, который, по его же словам, в последние десять лет в ряде статей и в книге «Социальная история России» доказывал, что в ХIХ – начале ХХ в. не было ни перманентного социально-экономического кризиса, ни обнищания населения (Миронов 2009, наст. выпуск со ссылкой на: Миронов 2003, Т. 2. С. 344-350). В этом высказывании необходимо строго разделить некоторые моменты. Да, я согласен, что обнищания населения не было (хотя его очень большая часть жила весьма и весьма скудно); в принципе можно считать, что не было экономического кризиса (если не брать во внимание ситуацию конца 1916 года). Но как можно говорить всерьез о том, что не было социального кризиса, когда Россию сотрясали революции, крестьянские волнения, кровавые рабочие забастовки и беспорядки? Такое заявление выглядит довольно странным. Даже если Б.Н.Миронов считает, что революции в России были случайностью (его позиция по этому вопросу не была высказана однозначно), то и тогда социальный кризис все равно имел место. Без социального кризиса невозможно длительное и успешное существование подполья, политический террор, захваты помещичьих земель, упорное голосование за радикальные партии и т.п. В целом же, как сказано выше, по-видимому, и без мировой войны в России произошла бы новая революция, поскольку власть не пыталась провести необходимые преобразования (после смерти Столыпина крестьянская реформа пошла на спад), а напряженность нарастала[17]. Уже в 1914 году эта напряженность поднялась до весьма высокого уровня и дошла до баррикад. Иное дело, чем закончилась бы эта предполагаемая революция. Можно предположить, что, скорее всего, даже если бы она победила, не большевики пришли бы к власти. Вот приход большевиков к власти в гораздо большей степени был обусловлен особым стечением обстоятельств (в т.ч. вооруженным народом и надоевшей войной).

 

Сама же революция определялась вовсе не случайными, а глубинными причинами, которые мы далее и рассмотрим.

 

5. Демографическое давление и причины русской революции

 

Причины русской революции многообразны, их следует анализировать в разных аспектах. Но в целом можно определить как несоответствие социального и политического строя и идеологии наиболее влиятельной элиты быстрым социальным, экономическим и культурным изменениям в стране, включая и подпитывающий их быстрый демографический рост. Другими словами, Российское государство и общество стали испытывать большие перегрузки, вызванные модернизацией, к которым их конструкция и идеология были неготовыми. Только своевременные и глубокие перемены в государственном строе и обществе могли бы изменить ситуацию. Но поскольку они запаздывали, в связи с резким убыстрением темпа развития в обществе возникли серьезные деформации. На этом фоне все слабости режима резко обострились быстрым демографическим ростом, который, действительно, стал постоянным источником напряженности. И все же, повторю, не недоедание было причиной революции.

 

Прежде всего надо отметить, что первичный и наиболее организованный источник революционного напряжения был в городах. Между тем, в городах питание было однозначно лучше, чем в деревне. Это лишний раз доказывает, что не физиологическое недопотребление было первичной причиной революции 1905, противостояния в столице в Июле 1914 г., да и по большому счету февральской 1917[18], а иные социальные проблемы, включая, конечно, и проблемы контрэлиты (Турчин 2009 наст. выпуск)[19]. Ибо если человек голоден – для него самое важное быть сытым. Однако, приходя в город, зарабатывая достаточно, чтобы быть сытым (и даже пьяным), пользуясь благами городской цивилизации, почему россияне не успокаивались? Как видно, причины недовольства были глубже недоедания.

 

Важнейшая проблема в России состояла в том, что в ней сложилась очень сильная диспропорция между уровнем жизни, доходами (а также и потреблением) разных слоев и страт населения (традицонная диспропорция между старыми и новыми господами, с одной стороны и народом –с другой; между богатыми крестьянами и бедными). При этом очень значительная часть населения оказалась в ситуации, когда ее положение относительно (в гораздо меньшей степени абсолютно) ухудшалась по сравнению с положением других слоев. Рост общего богатства страны не вел к его достаточно равномерному распределению, чтобы преимущества трансформации могли почувствовать все слои насленеия; а отсталость социально-политического режима не позволяла произвести или довести до конца необходимые реформы и модификации[20]. Социальная политика отсутствовала вовсе.

 

Если рассматривать вопрос в аспекте социальной психологии, то главный источник недовольства в дореволюционной России (так сказать на уровне самых общих причин первого порядка) проистекал из того, что жизнь сильно изменилась и постоянно менялась (где-то в лучшую, а где-то в худшую сторону). В результате произошла и социально-психологическая переоценка социального порядка. То, что раньше казалось естественным и неизбежным, теперь стало казаться невыносимым. Социальная ситуация уже не удовлетворяла изменившееся под влиянием огромных перемен мировоззрение людей (ставших значительно грамотнее). С другой стороны, социальная психология не успевала приспособиться к изменениям, понять действительные (а не кажущиеся) причины трудностей, правильно оценить изменения. Поэтому большинство населения (то есть крестьяне) не хотели мириться с сильным социальным расслоением внутри общины, несправедливостью, возросшей ролью денег, новой моралью, не хотели ломать привычный уклад жизни, в то же время быстро усваивая привычки более зажиточной жизни. Последнее особенно касалось фабричных рабочих (которых многие русские писатели и общественные деятели считали просто развращенными мужиками и бабами). Они не были, конечно, зажиточными, но и отнюдь не голодали и даже праздновали каждое воскресенье (и не питались по карточкам, как их потомки в советское время). Среди рабочих было много хорошо зарабатывающих людей. И все же именно рабочие (и даже служащие, которые уж тем более жили лучше крестьян) оказались ударным отрядом революции. С другой стороны, ни государство, ни элита оказались неготовыми к быстрым изменениям, и они вовсе не желали перемен, отвечающих насущному моменту, поэтому и дали мало людей, способных переломить ситуацию. Россия стала сложной по социальному составу страной, а власть по прежнему рассматривала ее строй, говоря словами историка С.М. Соловьева, как общество, состоящее из двух слоев: мужей и мужиков (в частности, считая такими и городских рабочих).

 

Однако какую роль играло в русской революции аграрное перенаселение и вызванное им малоземелье в русской революции? Бесспорно, огромную. Поскольку именно постоянный рост малоземелья, связанный с мощнейшим демографическим давлением и общинным землевладением, не позволял быстрее внедрять новые формы хозяйствования и усиливал экологический кризис, создавал постоянное напряжение в обществе и придавал русской революции тот размах, глубину и упорство, которое и привело страну к катастрофе. Однако опыт истории (в т.ч. и СССР) показывает: само по себе крестьянство неспособно совершить революцию и обычно даже не способно дать запал революции. Без городского запала революции не будет, власть скорее всего удержится. Кроме того, крестьянство как таковое не стремится свергнуть власть, захватить власть, это идея городской интеллигентской экстремистской части, крестьянство стремится к переделу земли и потому его можно успокоить. Поэтому повторим, революции в России были в первую очередь городскими, крестьянство вступало в борьбу позже и во многом под влиянием агитации из города (имея в то же время свою собственную идею и основу для недовольства)[21]. Иными словами, малоземелье и демографическое давление не были решающими причинами в смысле возникновения революции, но их можно считать решающими в отношении придания ей огромного размаха и разрушительной силы, позволившей уничтожить целый ряд важнейших институтов общества.

 

Все это позволяет сделать вывод, что в России не было типичного классического мальтузианского структурно-демографического кризиса, характерного для позднеаграрных стран с государством, которое можно было бы определить как развитое[22]. Собственно именно кризисы в таких, в первую очередь, государствах и рассматривает Дж. Голдстоун. В России была уже крупная промышленность и зрелое государство. Демографически-структурная теория, вопреки тому, что говорит П. В. Турчин, не объясняет в достаточной мере эти ситуации. В этой ситуации, как мы видели, демографическое давление играет очень важную, но не решающую в возникновении революции роль. По сути, это давление не может даже создать глубокий социальный кризис, а только быть его фоном или придать ему общенациональный размах и особую глубину. Вот почему в России не было типичной мальтузианской ловушки. В России сложился особый вид кризиса, характерный для индустриализующихся стран с сильными пережитками феодализма, который я мог бы назвать мальтузианско-марксовой ловушкой, о чем и идет речь далее.

 

6. Что такое мальтузианско-марксова ловушка и была ли она в России?

 

Под «мальтузианской ловушкой» понимается типичная для доиндустриальных обществ ситуация, когда рост общественного производства (в результате того, что он сопровождается обгоняющим демографическим ростом) не сопровождается в долгосрочной перспективе ростом производства ВВП на душу населения и улучшением условий существования подавляющего большинства населения, остающегося на уровне, близком к уровню голодного выживания (см., например: Artzrouni, Komlos 1985; Steinmann, Komlos 1988; Komlos, Artzrouni 1990; Steinmann, Prskawetz, Feichtinger 1998; Wood 1998; Kögel, Prskawetz 2001).

 

Таким образом, мальтузианская ловушка предполагает ситуацию, когда общество не может технологически разрешить проблему повышения продуктивности сельского хозяйства, так чтобы она росла быстрее населения; не имеется системы (либо она очень ограничена и неустойчива) такого международного разделения труда, при котором бы ряд государств мог сосредоточиться на производстве промышленной продукции, обеспечить этим более быстрый рост ВВП по сравнению с ростом населения, ввозя недостающее продовольствие. Очевидно, что в России до 1917 года ситуация была существенно иной. Имелся огромный экспорт продовольствия, рост производства и производительности в сельском хозяйстве не отставал и даже обгонял рост населения; а рост промышленности был еще более быстрым. При этом технологически открывались огромные возможности для дальнейшего роста продуктивности сельского хозяйства (в виде кооперации, применения новых агрономических приемов, удобрений, машин и т.п.)[23]. Колоссальные возможности открывались и частично реализовывались в плане превращения общинной (технологически менее производительной) в частно-надельную[24]. Развитие промышленности и известные реформы могли вывести страну на другую траекторию развития. Вот почему наиболее разумные и умеренные реформаторы в России говорили о необходимости более рациональной перестройки крестьянского хозяйства.

 

Это показывает, что необходимо различать две в чем-то похожие, но и существенно различные модели, связанные с мальтузианской ловушкой. Первая, когда общество не в состоянии технологически разрешить мальтузианскую проблему; вторая, когда технологически она решаема, но в процессе ее разрешения возникают сильные социально-экономические диспропорции. В этой связи мной и коллегами (Гринин, Марков, Коротаев 2008; Гринин, Коротаев, Марков 2009) была высказана мысль, что вполне возможна ситуация, при которой в доиндустриальных обществах имеется рост ВВП на душу населения, превышающий рост населения, однако из-за диспропорций в распределении общественного продукта основные выгоды от этого роста достаются только небольшой части общества, в результате чего общественное богатство растет одновременно с ростом социально-экономической поляризации общества. Мы считаем, что, такую ситуацию надо рассматривать уже как мальтузианско-марксову ловушку, для выхода из которой нужен не только экономический подъем, но и социальное реформирование (см. Гринин, Коротаев, Малков 2008: 81). Однако эта идея в наших предыдущих работах не получила достаточного теоретического развития. Пользуясь случаем, я хотел несколько развернуть эту концепцию.

 

1. Между моделями мальтузианской и мальтузианско-марксовой ловушки, несомненно, имеется как сходство (в обоих случаях налицо быстрый рост населения, что создает сильное демографическое давление и, как следствие, малоземелье), так и существенное различие (в первом случае сельское хозяйство остается основным сектором, во втором – его роль постепенно уменьшается, а избыточное население может быть поглощено промышленностью).

 

2. Если справедлива идея, что выход из мальтузианской ловушки занял в целом три века (с XVI по XIX), то неудивительно, что мы видим эволюцию самой ловушки, в которой мальтузианская составляющая постоянно уменьшается, однако остается существенной, и появляются новые составляющие. Следовательно, есть смысл выделить и промежуточные модели или, по крайней мере, одну такую модель.

 

3. Сначала мальтузианская ловушка может эволюционировать в то, что возможно назвать мальтузианско-урбанистской ловушкой. Речь, прежде всего, идет уже о прединдустриальных обществах, с высоким уровнем урбанизации и сложившейся буржуазией. В таких обществах еще нет настоящей промышленности, но уже есть примитивная ее стадия (в частности в виде различных типов мануфактур), а главное – уровень урбанизации приблизился к определенному порогу, за которым совершенно необходимы существенные преобразования общества (а политическая элита не осознает этого[25]), а с другой – часть горожан, буржуазия и интеллигенция, выступает как передовой отряд общественной оппозиции. Наши исследования показывают, что наибольшая напряженность возникает у трансформирующихся (в т.ч. индустриализующихся) обществ с уровнем урбанизации от 10% и выше до 20–30% (см. Гринин, Коротаев, Малков 2009)[26].

 

Англия перед революцией 1640 года также являет такой пример. Франция кануна великой французской революции еще одни из таких примеров: вопрос о правах, налогах и прочем являются там главными, хотя предреволюционные голодные годы и создают мощный фон революции. В отличие от Франции, в Англии были сделаны большие успехи собственно в сельском хозяйстве, что, возможно, было одной из причин относительной инертности крестьянства в период революции.

 

4. Главное отличие политических кризисов и политических выступлений против власти в условиях мальтузианско-урбанистской ловушки (по сравнению с ситуацией в позднеаграрных сословных обществах) заключается в следующем: имеется стремление превратить выступление в общенациональное, придать ему ярко выраженный идеологический характер, изменить существующий строй (не просто совершить переворот, не просто добиться каких-то требований), создав при этом общенациональный орган власти. При этом ядром, первичной силой такого движения выступают высшие городские слои (частично, конечно, и контрэлита или часть элиты, отстраненной от власти, но она в любом случае принимает новую идеологию). Иными словами, совершается типичная социальная революция.

 

5. В ситуации, когда появляется фабричная промышленность и заметным слоем общества становится промышленный пролетариат, возникает уже новый тип ловушки: мальтузианско-марксова ловушка[27]. Повторю, что с одной стороны, в такого рода явлениях очень сильна составляющая демографического давления, которая в ряде стран проявляется особенно в аграрном секторе в зависимости от системы крестьянского хозяйствования малоземельем, либо ростом арендной платы, либо ростом налогового пресса и попыток усилить феодальные повинности. Усиливающей составляющей могут служить временные (но трагические) эпизоды недородов и даже голода. Но с другой стороны, в отличие от мальтузианской ловушки, проблема перенаселения не является фатальной, а скорее социальной, поскольку а) рост ВВП на душу населения не отстает или даже обгоняет рост населения; б) рост товарности в целом обгоняет рост населения, в результате чего урбанизация растет более быстрыми темпами, чем население в целом, усилия и капиталы направляются в наиболее доходные отрасли, что ведет к новому росту ВВП; уровень жизни каждого человека зависит не от количества земли, а от его денежных доходов, что позволяет усилить процессы социальной мобильности, диверсификации занятий насленеия, вовлечения населения в более активную жизнь; в целом поднимает уровень жизни.

 

6. Однако такая быстрая динамика экономики и миграций требует существенных трансформаций в политическом строе, правовой системе и прочем, каковые изменения могут существенно запаздывать. В результате возникают диспропорции, которые в зависимости от общества выражаются в том или ином раскладе сил, идеологии и прочем. Именно эта диспропорция (своего рода разность потенциалов) выступает как первичная причина революции. Мальтузианская составляющая является уже вторичной причиной, но в чем-то более глубокой, и в смысле того, что аграрный сектор является большим по численности, более фундаментальная (однако сама по себе она не способна привести к такого рода переворотам). Но мальтузианская составляющая здесь сама уже выступает не в прямом отношении как ситуация прямого физиологического голодания и балансирования на уровне голодной нормы (что и вообще в истории встречается не столь часто), а как поставщик социально взрывоопасного материала, особенно в виде большого числа молодежи, которая собираясь в массы является мощнейшей силой.

 

7. Марксова составляющая связана с диспропорцией в распределении выгод от быстрого экономического роста и отсутствии социального законодательства, что делает работников порой беспомощными, а эксплуатацию – варварской[28], хотя ситуация экономического подъема заставляет хозяев идти на повышение зарплаты и бояться всякого рода простоев. Однако в ситуации кризисов опасность социального взрыва нарастает. Возможность такой грубой марксовой ловушки неразрывно связана с мальтузианской составляющей, поскольку предприниматели черпают рабочую силу именно из этого кажущегося бездонным резерва и именно демографическое давление постоянно выбрасывает в города и на промыслы все новых работников, которые обычно не обладают квалификацией. Возникает диспропорция между спросом на квалифицированную рабочую силу и чрезмерным предложением неквалифицированной (и обычно состоящей из молодых и социально активных людей). В результате большой разрыв в доходах рабочих разных групп.

 

8. Марксова ловушка могла быть преодолена только в результате завершения индустриализации, которая также уменьшила бы и прирост насленеия, и в условиях частной собственности на землю, которая способствовала бы ее более интенсивному использованию и большей товарности

 

9. Необходимо еще указать на следующее. Процессы модернизации всегда идут сложно, это касается почти любой страны, возможно за редкими исключениями. Но при этом они не всегда связаны с проблемами мощного демографического давления, а аткже с революциями. Так, например, во Франции в XIX веке, население росло сравнительно небыстро, за 100 лет выросло всего примерно в полтора раза с 26,9 млн. чел. до 40,7 млн. чел. (Armengaud 1976: 29). Но это не помешало тому, что в ней произошло за XIX век несколько революций. Кстати, отметим, прежде всего, городских. Демографическое давление может иметь место, но уменьшаться за счет эмиграции и прямой смертности от голода, примером чему служит Ирландия, население которой за XIX век даже уменьшилось с 5 млн до 4,4 млн. чел. (там же). Быстрая модернизация может сопровождаться быстрым ростом насленеия, но не вести к революциям, благодаря более удачной внутренней и внешней политике государства (примером чему служит Япония после реставрации Мэйдзи). Словом, моделей модернизационных изменений может быть много. Мальтузианско-марксова ловушка – одна из таких моделей, хотя и довольно типичная. Но важно теоретически выделить ее, и необходима дальнейшая теоретическая работа в этом направлении, поскольку, как показывает настоящая дискуссия (и не только она), что для анализа проблем аграрного перенаселения, высокого демографического давления и т.п. применение чисто неомальтузианских моделей, также как демографически-структурной теории оказывается в ряде отношений некорректным и потому непродуктивным.

 

7. Был ли выход из мальтузианско-маркосовой ловушки у России?

 

Вопрос в отношении мальтузианского кризиса: был ли выход из мальтузианской ловушки у России (если отвлечься от социальной напряженности), используя формулу Столыпина о покое на 20 или более лет? То есть шла ли экономика России к выходу, но страна сорвалась по причине неумения решить социальные вопросы либо было неизбежно, что рост населения отбросит страну к катастрофе? Из контекста С.А.Нефедова следует, что неизбежно. Я уже говорил выше, что не согласен с таким решением вопроса. Отмечу, что революция была более неизбежна, чем катастрофа, поскольку сама по себе революция в других условиях совсем необязательно должна была вести к катастрофе. Ведь не было никакой катастрофы в результате первой русской революции. Напротив, страна получила мощный импульс к развитию. Таким образом, новая революция вполне в других условиях могла бы привести к более положительным, чем отрицательным результатам, особенно если бы она закончилась частичным поражением революционеров и определенными уступками власти (путь к конституционной монархии был бы наилучшим в России). Таким образом, если революция 1917 года не была случайностью, то ее трагические результаты во многом все же определялись особым стечением обстоятельств. Мало того, в меньшей степени, но и сама революция не была неизбежна, если бы удалось провести ряд необходимых изменений.

 

Могла ли Россия выйти из мальтузианской ловушки? Да, могла, но для этого надо было перестроить общину, внедрить частную собственность в сельское хозяйство, каким-то образом перестроить помещичье землевладение (хотя оно быстро менялось, частью просто продавалось, частью трансформировалось в интенсивное хозяйство), перестроить государственную систему и систему образования. Сделать все это Россия могла теоретически, но для этого требовались иная элита, иная власть или хотя бы иные люди на вершине власти. Поэтому Б.Н. Миронов неправ, когда критикуя оппонента говорит: «Если все беды России происходили от фатально высокого естественного прироста населения, то пережитки крепостничества, политика правительства и другие социально-экономические факторы не должны иметь того большого значения, которое им придается. Если дело в политике власти, которая не смогла обеспечить адекватное развитие сельского хозяйства, то высокие темпы естественного прироста населения не могли стать решающим фактором революции, на чем настаивает С. А. Нефедов» (Миронов 2009в). Такая альтернатива неправомерна, поскольку обе группы причин усиливали друг друга, именно поэтому катастрофа и произошла (плюс особые обстоятельства войны). Рост малоземелья, рост излишнего населения в деревне создавали горючий материал, который мог вспыхнуть, но при ситуации неудачного правления и/или неудачных внешних условий, но при более умелом и тонком управлении, этого вполне могло не произойти.

 

В этом плане поучительно сравнить историю России и Египта в XIXXX веках. В истории Египта в XIX-начале XX вв. было несколько важных моментов, существенно сходных с развитием России, если рассматривать их в рамках демографически-структурной теории (см. подробнее Гринин 2006). Население Египта за 100 с небольшим лет (с 1800 по 1907) увеличилось почти в 3 раза (с 3,5–4 до 11 млн. чел.) и продолжало расти. Всего за 10 лет с 1898 по 1907 гг. оно увеличилось на 14% (См.: Panzac 1987; McCarthy). Этот рост вполне сопоставим с ростом населения в России (если учесть расширение территории в России и стабильную территорию Египта). В конце XIX – начале XX вв. перенаселение остро ощущалось и в Египте. Быстрый рост населения также привел к росту малоземелья и массовому обезземеливанию крестьянства (см.: Фридман 1973). И также как в России в Египте в течение всего этого времени шла мощнейшая модернизация экономики и государства. Но в отличие от России там не было социальной революции и не произошло никакой катастрофы (была борьба за независимость от английской оккупации, вылившаяся в бурные события 1919 г.). История Египта второй половины XIX– начала XX вв. (хотя это была восточная страна) не связана ни с голодовками, ни с эпидемиями, ни с жестоким уменьшением населения[29]. Таким образом, тут мы наблюдаем особенность протекания исторических закономерностей, которая выражается в том, что сходные причины и даже сходные последствия этих причин (рост населения – демографическое давление – напряженность в обществе) не всегда вызывают сходную реакцию общества, а характер «ответа» сильно зависит как от исторических традиций и особенностей эпохи, так и от менталитета, качества государства и лидеров. Не в последнюю очередь благополучное развитие Египта было связано с английской оккупацией (после 1882г.), которая создала лучший политический порядок и больше внимания уделяла экономическому развитию, чем власть в России.

           

Литература

 

Брокгаузъ Ф. А., Евфронъ И.А. 1991 [1898]. Россия. Энциклопедический словарь. Л.: Ленииздат.

 

Водарский Я. Е. 1973. Население России за 400 лет (XVI– начало ХХ вв.). М.: Просвещение.

 

Галич З. Н. 1986. К сравнительной характеристике базисных структур Европы и Азии в канун промышленной революции. Исторические факторы общественного воспроизводства в странах Востока / Ред. Л. И. Рейснер, Б. И. Славный. М.: Наука. С. 184–216.

 

Гринин Л. Е.2003. Производительные силы и исторический процесс. Изд. 2-е, перераб. и доп. Волгоград: Учитель.

 

Гринин Л. Е. 2006. Трансформация государственной системы Египта в XIX – начале XX в.: от развитого государства к зрелому. Египет, Ближний Восток и глобальный мир: сб. науч. статей (с. 123–132). М.: Кранкэс.

 

Гринин Л. Е. 2007а. Государство и исторический процесс: Политический срез исторического процесса. М.: КомКнига/УРСС.

 

Гринин Л. Е. 2007б. Государство и исторический процесс. Эволюция государственности: от раннего государства к зрелому. М: КомКнига/УРСС.

 

Гринин Л. Е., Коротаев А. В., Малков С. Ю. 2008. Математические модели социально-демографических циклов и выхода из «мальтузианской ловушки»: некоторые возможные направления дальнейшего развития. Проблемы математической истории. Математическое моделирование исторических процессов / Ред. Г. Г. Малинецкий, А. В. Коротаев, с. 78–117. М.: ЛКИ/URSS.

 

Гринин Л. Е., Коротаев А. В., Малков С. Ю. 2009. Некоторые возможные направления развития теории социально-демографических циклов и математические модели выхода из «мальтузианской ловушки» История и Математика (№6 в печати).

 

де Токвиль А. 1997. Старый порядок и революция. М.: Московский философский фонд.

 

Дмитриева О. В. 1990. Социально-экономическое развитие Англии в XVI в. М.: Издательство МГУ.

 

Изместьев Ю.В. 1990. Россия в ХХ веке. Исторический очерк 1894–1964. Нью-Йорк: Перекличка.

 

Иоффе Я.А. (сост.) 1972. Мы и планета. Цифры, факты (справочник). изд.3-е доп. М.: Политиздат.

 

Лященко П. И. История народного хозяйства СССР. Том II . Капитализм. Издание четвертое. – Москва: Государственное издательство политической литературы, 1956.

 

Миронов Б. Н. 2002. «Сыт конь – богатырь, голоден - сирота»: Питание, здоровье и рост населения в России второй половины XIX-начала XX века // Отечественная история.

2002. № 2. С. 30-43

 

Миронов Б. Н. 2003. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства: В 2 т. 3-е изд. СПб.: Дм. Буланин. Т. 2.

 

Миронов Б. Н. 2009а (наст. выпуск). Наблюдался ли в позднеимперской России мальтузианский кризис: доходы и повинности российского крестьянства в 1801 – 1914 гг. История и Математика (№8) в печати

 

Миронов Б. Н. 2009б О чем говорит рост человека: возможности, состояние и перспективы исторической антропометрии для понимания динамики исторического процесса/ История и Математика (№6 в печати)

 

Миронов Б. Н. 2009в (наст. выпуск). Ленин жил, Ленин жив, но вряд ли будет жить/ История и Математика (№8) в печати.

 

Нефедов С. А. 2005. Демографически-структурный анализ социально-экономической истории России. Конец XV – начало XX века. Екатеринбург: Издательство УГГУ.

 

Нефедов С. А. 2007. Концепция демографических циклов. Екатеринбург: Издательство УГГУ.

 

Нефедов С. А. 2009 (наст. выпуск). О причинах русской революции / История и Математика (№8) в печати.

 

Салинз М. Д. 1999. Экономика каменного века. М.: ОГИ.

 

Тревельян Дж. М. 1959. Социальная история Англии. Обзор шести столетий от Чосера до королевы Виктории. М.: Издательство иностранной литературы.

 

Фридман А.А. 1973. Египет 1882–1952гг. Социально-экономическая структура деревни. М.: Наука.

 

Черкасов П., Чернышевский Д. 1994. История императорской России от Петра Великого до Николая II. М.: Международные отношения.

 

 

Armengaud A. 1976. Population in Europe 1700–1914. In Cipolla, C. M. (ed.) 1976a. The Industrial Revolution. 1700–1914. LondonNew York: Harvester Press–Barnes & Noble (pp. 22–76).

 

Artzrouni M., Komlos J. 1985. Population Growth through History and the Escape from the Malthusian Trap: A Homeostatic Simulation Model. Genus 41/3–4: 21–39.

 

Bairoch P. 1971. Le tiers-monde dans l’impasse. Le démarrage économic du XVIIIe au XXe siècle. Paris: Gallimard.

 

Komlos J., Artzrouni M. 1990. Mathematical Investigations of the Escape from the Malthusian Trap. Mathematical Population Studies 2: 269–287.

 

Kögel T., Prskawetz A. 2001. Agricultural Productivity Growth and Escape from the Malthusian Trap. Journal of Economic Growth 6: 337–357.

 

McCarthy J. A. 1976. Nineteenth Century Egyptian Population. Middle Eastern Studies. Vol. 12 № 3: 1–39.

 

Panzac D. 1987. The Population of Egypt in the Nineteenth Century. Asian and African Studies 21: 11–32.

 

Sahlins M. D. 1972. Stone Age Economics. New York: Aldine de Gruyter.

 

Steinmann G., Komlos J. 1998. Population Growth and Economic Development in the Very Long Run: A Simulation Model of Three Revolutions. Mathematical Social Sciences 16: 49–63.

 

Steinmann G., Prskawetz A., Feichtinger G. 1998. A Model on the Escape from the Malthusian Trap. Journal of Population Economics 11: 535–550.

 

Wood J. W. 1998. A Theory of Preindustrial Population Dynamics: Demography, Economy, and Well-Being in Malthusian Systems. Current Anthropology 39: 99–135.

 



[1] Тут можно согласиться с Н. Розовым (2009 наст. выпуск), для того, чтобы выделить сложную взаимосвязь этих факторов и динамик, отличить закономерное от «случайно» сложившегося, необходимы не только новые источники и данные, но и специальная концептуальная и теоретическая работа.

[2] По данным справочника «Мы и планета» (Иоффе 1972: 200), национальный доход составлял в 1913 году 53 дол. или где-то 106 рублей (что примерно совпадет с теми данными, которые Б.Н.Миронов считает наиболее адекватными) и, кстати говоря, не намного отставал от Индии 1970 года, где национальный доход составлял 61 доллар (там же: 201).

[3] Очень любопытно, что эта таблица приведена в работе В.И. Ленина (Ленин, соч. т.3, стр. 214) , согласно этим данным рост чистых сборов намного опережал рост населения. Эти данные П.И. Лященко (1956: 69–70) комментирует так, что население росло в 2 раза медленнее, чем сбор всех хлебов и картофеля, а количество собираемого хлеба и картофеля на душу населения выросло на 48,4%.

[4] Для сравнения потребление тканей на душу населения в 1913 в кв. м. составляло 13,4, в 1950 – 16, 5; в 1960 – 26,5 (то есть ушло вовсе недалеко, хотя легкая промышленность в СССР довольно активно развивалась) (Иоффе 1972 С. 225).

[5] Однако в отношении универсальности использования такого рода данных (либо универсальности применяемых методик их интерпретации) заметно смущают выводы в отношении советского периода. Б.Н. Миронов говорит, что антропометрические данные показывают, что с начала 1930-х гг. рост мужского населения повышался (Миронов 2009б), когда именно 1930-е и 1940-е годы были необычайно тяжелые в смысле потребления, голода, государственных и военных тягот (объяснение, данное автором, в отношении советского периода с 30-х-50-х годов не кажется достаточно убедительными).

[6] Фактически пока же приходится реконструировать позицию БН.Миронова. В частности, как указывает П. В.Турчин, Б.Н. Миронов в интервью журналу «Эксперт» (3 ноября 2008 г.) привлекает элементы теории модернизации для объяснения революции. Хотелось бы яснее понять, какие именно элементы этой теории.

 [7] Конечно, многие продукты потреблялись прежде всего в городах, то есть покупалось, но надо учитывать, что огромное число сельчан постоянно или временно жило в городах, крестьяне все чаще в праздники посещали города и тратили там деньги.

[8] Отмечу, что, помимо экспорта, существовал и продовольственный импорт, например, риса, хотя, конечно, и намного меньший, чем экспорт продовольствия.

[9] Согласно данным из статьи Б.Н. Миронова (2009а, наст. выпуск), питейный доход вырос с 1901 г. по 1912 г. с 476,3 млн руб до 953 млн руб.; в т.ч. с сельского населения со 143,9 млн руб. до 256,3 млн руб.

[10] Об этом свидетельствуют и другие показатели: рост вкладов сберкассы, рост реальных зарплат рабочих, рост товарооборота и т.п. За 20 лет с 1894 по 1913 г. вклады в сберкассы выросли в 7 раз с 300 млн. руб. до 2 млрд. руб. (Изместьев 1990: 77).

[11] Что касается бедных крестьян, то достаточно часто нехватка у них продовольствия заключалась не в физической невозможности его произвести или заработать себе на хлеб, а в неумении хозяйничать, лени, апатии, пьянстве, порой в неудачно сложившихся обстоятельствах. Расслоение крестьян на бедняков и хозяйственных, как известно, происходило и в период советской власти, когда уже не было ни помещиков, ни экспорта хлеба в таком объеме. В романе м.А. Шолохова «Поднятая целина» очень хорошо показано, как некоторые крестьяне относились к своему хозяйству и к накоплению. К слову сказать, даже в догосударственных и раннегосударственных обществах проблемы бедности (при достатке земли и полной возможности прокормить себя) актуально существовали. Маршалл Салинз в своей знаменитой книге «Экономика каменного века» (Sahlins 1972; Салинз 1999) подробно описывает, что и эти протокрестьяне делились на хозяйственных и ленивых (в частности он говорит о Полинезии), у последних часто не хватало пищи, и они, пользуясь тем, что родовые обычаи гостеприимства были сильны в этих социумах, активно посещали своих более богатых родственников, кормились там и получали подарки. Естественно, что такая ситуация сказывалась на социальном статусе, но она показывает, что помимо социальных причин бедности всегда действуют и биолого-психологические.

[12] Хотя, возможно, все же их тяжесть несколько занижается Б.Н. Мироновым. Представляется также, что он не совсем правомерно считает, что выкупные платежи не надо относить к налогам. Даже если формально это были иные платежи, то фактически и народ их в принципе так и рассматривал, и они были по сути принудительными, формально можно было отказаться, но фактически, конечно, крестьянам некуда было деваться.

[13] Ситуацию, когда крестьяне предпочитали все потреблять сами и мало продавать, наблюдалась при нэпе, в результате рост производства хлеба замедлился, что, собственно, и явилось одной из причин коллективизации.

[14] Аналогичная ситуация складывалась в Англии в XVIXVII вв., где цены как на землю, так и на ее аренду росли очень быстро, но спрос со стороны крупных фермеров и зажиточных крестьян (иоменов) не сокращался (Дмитриева 1990; Тревельян 1959)..

[15] По поводу положительного влияния высоких цен на рост сельскохозяйственного производства и возможности выйти из мальтузианского кризиса/ловушки см. Гринин, Коротаев, Малков 2008, 2009

[16] Я не совсем уверен в цифре, которую приводит Лященко по товарности мяса, но если она правильная, то рост перевозок мяса в 11 раз за 10–15 лет, впечатляет и вовсе не говорит, что население балансировало на грани физиологической нормы потребления.

[17] Это не отменяет мысли о том, что теоретически революции можно было избежать, но либо при других действиях правительства, либо при ином правительстве.

[18] Если не считать проблему перебоев со снабжением в городах во время войны Возникновение массовых волнений в феврале 1917 доказывает, что русские города снабжались всегда хорошо, горожане никогда не испытывали трудностей с продовольствием, вот почему перебои со снабжением стали столь мощным катализатором роста недовольства. С другой стороны, февральская революция произошла в условиях войны, которая стала очень непопулярной, в условиях полного падения престижа царской власти. Никакие перебои с хлебом в других условиях (военных побед, уважение к царской семье, неразложившейся армии и т.п.) никогда не вызвали бы подобного развития событий. Это был бы просто эпизод народного недовольства, каким его изначально и считали.

[19] В заметках П.В. Турчина есть немало моментов, с которыми можно согласиться, в частности, что в России не было понижения жизненного уровня населения, а также, что оскудение дворянства играло определенную роль. Однако согласиться с его идеями о перепроизводстве элиты в России как главной причины русской революции не представляется возможным. Бесспорно, в России каждый грамотный человек на что-то претендовал, и стремление к государственной службе было велико (в т.ч. это было одним из мотивов революционной деятельности российского еврейства, отстраненного от службы, хотя можно ли назвать евреев контрэлитой? Все-таки вряд ли). Но отметим, что в России катастрофически не хватало образованных людей, так что в большинстве случаев человек мог вполне прилично себя содержать. Быстро растущие города, банки и промышленность открывали блестящие перспективы сотням тысяч российских интеллигентов, которые, кстати сказать, на частной службе получали гораздо больше жалованья, чем на государственной. Любопытно, что процент дворян среди российского офицерства и даже генералитета постоянно падал (что стало одной из причин ненадежности армии), что свидетельствует о том, что российские дворяне не рвались больше в армию. Отметим также, что множество оппозиционных деятелей получили блестящие посты, высокооплачиваемые, в частности в Думе, различных комитетах, но это не уменьшало их стремления к изменению строя согласно их идеологии. Думаю, что между стремлением прилично устроится в рамках существующего строя и маниакальным стремлением свергнуть строй и установить справедливый, большая разница; первая характеризует конрэлиты, вторая – революционный настрой, проистекающий от состояния не столько материальной неудовлетворенности, сколько духовной. Иными словами, российские интеллигенты и революционеры искали не возможности больше зарабатывать ( хотя они этим вовсе не брезговали, но считали это достаточно низким мотивом), а правды жизни, высшей справедливости; они не столько желали служить, сколько вершить судьбами страны. Я не думаю, что это хорошо вписывается в ДСТ, скорее это именно общее (хотя и ложное) ощущение устарелости строя, его неадекватности, связанное с модернизацией (роль которой Турчин как раз неправомерно отрицает), приходом на общественную арену новых слоев, новых классов. И опять же российский пролетариат и частично мелкая буржуазия были основной революционной силой. Между тем ДСТ вовсе никак не объясняет этот феномен. Мы также не видим никаких требований дворянства к наделению его землей или какие-то иные специфические требования обделенных элит. Вряд ли и П.В.Турчин укажет такие специфические элитарные требования в период русской революции. А раз нет специфических требований, нет и смысла говорит о контрэлите как о чем-то самом главном. А вот лозунги рабочих и крестьян были вполне классовыми и вполне осязаемыми, что говорит в пользу ведущей роли модернизации в сочетании с демографическим давлением 9что я собственно и пытаюсь далее доказать).

[20] Общеизвестно, насколько наличие общины усугубляло демографическую и экономическую ситуацию в основных районах страны, более раннее изменение общинного строя могло бы привести к лучшим результатам.

[21] Отметим, кстати, что и большевики долго рассматривали крестьян как инертную или реакционную массу.

[22] Согласно моей типологии эволюции государственности можно выделить: ранее; развитое; зрелое государство (см. Гринин 2007а, 2007б). Последний тип (в своих оформившихся чертах) относится только к странам, в которых уже началась индустриализация.

[23] С 1908 по 1912 год приобретение машин возросло в 2,5 раза, с 54 млн. руб. до 131 млн. руб. (Изместьев 1990: 77).

[24] Ситуация несколько напоминала ситуацию в XVI веке в Англии, где выделение из общины и системы открытых полей вело к резкому росту производства. В Англии в 16 веке считали, что один огороженный акр стоит полутора (или больше) неогороженного (общинного). (Дмитриева 1990: 10). Хотя в ряде отношений (и, пожалуй, в целом) Россия существенно опережала Англию XVI-начала XVII веков, но в некоторых смыслах она стояла на том же уровне, а где-то и отставала. Это касается в частности ситуации с общинным землевладением и законами против огораживаний, стремлением части крестьян выделиться, повышением производительности на огороженных землях и товарности. Ростом стоимости земли, несмотря на рост цены аренды; стремительный рост населения. Нечто похожее было и в России, цена на землю росла быстрее всего (в т.ч. и благодаря кредитам Крестьянского банка). В Англии были нередко неурожайные годы, но отметим, что революция мало затронула крестьянство. И тут отличие от России. Кстати, в XVIII веке Англию называли «зернохранилищем Европы» (Галич 1986: 191 со ссылкой на: Bairoch 1971: 30) при быстром росте населения, что вызывало сильные диспропорции в потреблении в период ранней индустриализации (отмечается большая разница в росте элиты и простонародья), а в конце XIX века стала основным импортером.

[25] Поэтому революции и идеологии часто носят именно такого рода характер, направленный на изменение политического и порой социального режима.

[26] Наши последние исследования с А.В. Коротаевым также показали, что и в новейшей истории после второй мировой войны именно страны с уровнем урбанизации от 10 до 25% подвергаются наибольшей опасности внутренних конфликтов (мы надеемся в ближайшее время опубликовать эти исследования)

[27] При этом чем сильнее шла индустриализация, тем заметнее мальтузианско-марксова ловушка превращалась в типично марксову ( представляющей собой ситуацию непримиримой классовой борьбы), но постепенно выход определялся и из нее. Появление и рост т.н. оппортунизма и социального реформирования (тред-юнионизма, рабочего законодательства и т.п.) в конце XIX– начале XX века показал такой выход.

 

[28] Полуэкономический тип отчуждения, в моей терминологии, отличающийся как от внеэкономического, типичного для аграрных обществ, так и от экономического характерного для позднего капитализма и постиндустриального общества (Гринин 2003).

[29] В первой половине XIX в.так же, как и в России эпидемии привели к сильному уменьшению прироста и временами к сокращению населения в целом. Тут, кстати, заметить, что в Египте потери населения были гораздо более тяжелыми в процентном отношении, чем для России, эпидемии были неоднократными, хотя случились они в фазе роста, когда перенаселения еще не было, свободной земли было много, что также несколько идет в разрез с идеями структурно-демографической теории о том, что на этой фазе последствиями эпидемий не столь тяжелые.


| Просмотров: 8597

Ваш комментарий будет первым
RSS комментарии

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.
Пожалуйста зарегистрируйтесь или войдите в ваш аккаунт.

Последнее обновление ( 22.02.2009 )
 
< Пред.   След. >
© 2017