С. А. Нефедов
А причем тут Ленин?
«У меня есть подозрения, что вы симпатизируете ереси тупоконечников.
На этом веском основании я обвиняю вас в государственной
измене и настаиваю, чтобы вы были казнены».
Дж. Свифт. Путешествия Гулливера.
Б. Н. Миронов назвал свою статью «Ленин жил, Ленин жив, но вряд ли будет жить…». Он обвиняет автора этих строк в марксизме. «Концепция русской революции 1917 г., которую С. А. Нефедов отстаивает в своих работах, по внешнему виду неомальтузианская, а по сути – марксистско-ленинская… Как в типичной марксистской работе советского времени, в качестве аргументов в пользу экзистенциального кризиса приводятся крестьянские волнения и недоимки, обезземеливание, социальное расслоение, пережитки феодализма, эксплуатация крестьянства, голодовки, болезни, нищета, стагнация сельского хозяйства вследствие сокращения природных ресурсов для сельского хозяйства и истощении почвы… Словом, классовый марксистский подход, причем в ортодоксальной трактовке, здесь налицо».
Да позволено будет спросить: а что, не было ни крестьянских волнений, ни голодовок, ни недоимок, не было обезземеливания, социального расслоения, истощения почвы? Все это придумали марксисты-ленинцы с целью совершить октябрьский переворот? Вообще-то все эти явления наблюдались – и это банальная истина, которую можно найти в десятках немарксистских работ – от книг лидера кадетов А. А. Кауфмана до вполне официальных «Материалов высочайше утвержденной 16 ноября 1901 года Комиссии по исследованию вопроса о движении с 1861 г. по 1900 г. благосостояния сельского населения…». Да и сам Б. Н. Миронов пишет о голодовках, которые уносили сотни тысяч жизней, о том, что (как минимум) 30% крестьян хронически недоедало (Миронов 2002: 37). Или, может быть, Борис Николаевич – тоже скрытый марксист-ленинец?
На фоне этих голодовок, конечно, удивительным кажется экспорт хлеба. Как утверждает Б. Н. Миронов, экспорт хлеба свидетельствует о его избытке внутри страны: «В условиях рыночного хозяйства хлеб из внутренних регионов мог идти на экспорт только в том случае, если бы не находил спроса на внутреннем рынке по соответствующей цене». Тут все дело в «соответствующей цене»: в условиях свободной торговли цена была мировая, то есть (с учетом транспортных издержек) та же, что и в Лондоне. А вот заработки были российские – ситуация, нам хорошо знакомая. Вот и уходил хлеб за границу в полном соответствии с законами мирового рынка (как сейчас уходят нефть и газ – притом, что целые города отключают от тепла за неплатежи). Вывоз продолжался и в условиях голода, как это было, например, в 1873 году в Поволжье. Либеральная газета «Неделя» писала: «Среди известий о голоде и невозможности достать хлеб для нуждающихся неприятно действуют известия о том, что в тех или иных местах хлеб лежит массами или вывозится за границу... В настоящее время идет сильный отпуск хлеба от нас в Австрию... Но более всего странным представляется то, что хлеб вывозится даже из Самарской губернии – той самой, где люди грызут землю» (цит. по: Китанина 1978: 43). В 1889 году министр финансов Вышнеградский произвел радикальное снижение железнодорожных тарифов и установил экспортные премии, за вывоз хлеба теперь доплачивали. Эти меры привели к тому, что вывоз увеличился в полтора раза, в 1889/90-1890/91 из страны было вывезено 29% чистого сбора хлебов. В результате в конце 1891 года начался страшный голод, унесший, по разным оценкам, от 400 до 700 тыс. жизней (Нефедов 2005: 295-296, Степанов 1993: 166). Таким образом, экспорт хлеба отнюдь не свидетельствует об его избытке внутри страны.
А теперь об оценках потребления. Можно, конечно, и дальше спорить о точности урожайных данных ЦСК – но давайте посмотрим, что получится, если мы примем на веру все поправки и расчеты Б. Н. Миронова. Среднее потребление фуража и продовольствия на душу деревенского населения в этих расчетах равно 356 кг в год (Миронов 2008: 92). Это в самые урожайные и благополучные годы, в 1909-1913 гг. Борис Николаевич считает, что физиологическая норма потребления хлеба в пищу составляет 287 кг в год, а норма фуража в расчете на человека – 18 кг, в сумме 305 кг. По этим расчетам, потребление превосходило норму, «индекс удовлетворения хлебом и фуражом» равнялся 117% (Миронов 2008: 92). Но есть другие данные на этот счет. Осенью 1917 года Статистико-экономическое отделение Министерства продовольствия пыталось подсчитать, сколько хлеба уходит на фураж. Были запрошены сведения о нормах кормления скота из губерний, и поскольку начинался голод, то обычные нормы были урезаны до минимума. В итоге получилось, что в расчете на одного человека на фураж уходит никак не менее 7,1 пуда (116 кг) зерна (Лосицкий 1918: 22, 28). Не 18 кг, как утверждает Б. Н. Миронов, а 116 кг! Борис Николаевич, правда, не признает этой очевидной ошибки, утверждая, что количество скота на душу населения уменьшалось. Однако, во-первых, расход зерна на фураж возрастал по другой причине – из-за распашки пастбищ, а во-вторых, данные Министерства продовольствия подтверждаются подробными данными ЦСУ CCCP, которые показывают, что в 1920-х годах расход на фураж превосходил 160 кг на душу (Нефедов 2008: 102). Так что же получится, если из среднего потребления (356 кг) отнять минимальный расход на фураж? На потребление в пищу останется только 240 кг – намного меньше нормы Б. Н. Миронова (287 кг). То есть даже при всех поправках и допущениях Бориса Николаевича, даже в самые благополучные годы никакого «удовлетворения хлебом и фуражом» в действительности не наблюдалось.
Другой довод Б. Н. Миронова в пользу «удовлетворения хлебом» - это наблюдавшееся в конце XIX - начале ХХ века уменьшение смертности. Я привел данные, указывающие, что это уменьшение смертности проходило в направлении с запада на восток, и предположил, что эта странная закономерность объясняется распространением санитарии и гигиенических навыков. Поскольку в нашем распоряжении нет данных о потреблении мыла и хлорки по губерниям, то этот вывод, конечно, можно оспаривать. Однако наличие этой закономерности неоспоримо говорит о том, что уменьшение смертности зависело отнюдь не от увеличения потребления: потребление в России не увеличивалось с запада на восток, скорее наоборот. Об этом пишет и С. Уиткрофт: «В отличие от ситуации в Западной Европе, в России нет никакой корреляции между увеличением потребления пищи и ростом продолжительности жизни» (Wheatcroft 1999: 52).
Последний довод Б. Н. Миронова в пользу «удовлетворения хлебом» - это его расчеты, показывающие некоторое увеличение роста призывников в 1874-1912 годах. Эти доводы были подвергнуты обоснованной критике М Эллманом (Эллман, 2005) обратившим внимание, в частности, на то обстоятельство, что данные Б. Н. Миронова содержит рад необъяснимых скачков, говорящих о неточности измерений или дефектах выборки. «Выводы Б.Н. Миронова о повышении уровня благосостояния русского народа… на базе антропометрических данных не являются вескими и обоснованными», - таково резюме М. Эллмана (Эллман, 2005: 165) .
Со своей стороны, я могу добавить, что если бы причиной увеличения роста рекрутов было существенное увеличение потребления, то, очевидно, это привело бы также и к уменьшению доли забракованных рекрутов. Однако в действительности эта доля увеличивалась одновременно с ростом призывников вплоть до 1901 года, и впоследствии, несмотря на некоторое уменьшение, оставалась высокой. Более того, имелась положительная и довольно существенная корреляция между процентом забракованных и ростом призывников (0,78) – как будто увеличение роста призывников свидетельствовало не об их здоровье, а, скорее, наоборот (Нефедов 2005: 314).
Б. Н. Миронов и сам признает, что коэффициент корреляции между процентом забракованных новобранцев и сбором хлебов на душу населения в 13 регионах России оказывается очень низким (0,329), что «питание не являлось фактором полностью или в решающей степени определявшим состояние здоровья населения. Правильнее говорить о целом комплексе причин, таких, как жилище, потребление алкоголя, медицинское обслуживание, санитарные условия, распространение отхожих промыслов и др.» (Миронов 2002: 40).
Остается напомнить о некоторых вопросах, которые я задал Б. Н. Миронову, но так и не получил ответа. Речь идет, в частности, о включении Борисом Николаевичем помещичьего хлеба в доходы крестьян и об использовании заведомо нерепрезентативных бюджетных материалов (иногда один бюджет на губернию) для оценки потребления в 1877-1901 гг. (Нефедов 2009).
Или обвинение в марксизме – это и есть ответ?
Литература
Wheatcroft S. 1999. The Great Leap Upwards: Anthropometric Data and Indicators of Crises and Secular Change in Soviet Welfare Levels, 1880-1960. Slavic Review 58: 27-60.
Китанина, Т. М. 1978. Хлебная торговля России в 1875-1914 гг. Л.: Наука.
Лосицкий, А. Е. 1918. (ред.) Урожай хлебов в России в 1917 г. М.: Изд. Моск. обл. прод. Комитета.
Миронов, Б. Н. 2002. «Сыт конь – богатырь, голоден – сирота»: питание, здоровье и рост населения России второй половины XIX – начала ХХ века. Отечественная история 2: 30-43.
Миронов, Б. Н. 2008. Достаточно ли производилось пищевых продуктов в России в XIX – начале ХХ в.? Уральский исторический вестник 3: 81-95.
Нефедов, С. А. 2005. Демографически-структурный анализ социально-экономической истории России. Екатеринбург: УГГУ.
Нефедов, С. А. 2009. Реплика на аргументацию Б. Н. Миронова //http://cliodynamics.ru /index.php?option=com_content&task=view&id=89&Itemid=1
Нефедов, С. А. Влияние революции 1917 г. на динамику потребления пищевых продуктов Уральский исторический вестник 3: 96-107.
Степанов, В. Л. 1993. Иван Алексеевич Вышнеградский. Отечественная история 4: 99-115.
Эллман, М. 2005. Витте, Миронов и ошибочное использование антропометрических данных. Экономическая история. Обозрение11: 159-165.
| Просмотров: 2612 | Отправить на e-mail
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.
Пожалуйста зарегистрируйтесь или войдите в ваш аккаунт. |
